V

V

По-новому изложив свои доводы, я должен теперь прояснить две явные неувязки, закравшиеся в изначальную формулировку. Одно из утверждений, сделанных мной в статье [Skinner 1988b], состояло в том, что в силу необходимости учитывать иллокутивный аспект высказываний мы не можем понять текст, просто перечитывая его снова и снова. Некоторые мои критики, в особенности Бучер и Кинг, усмотрели здесь борьбу с ветряными мельницами: никто и не думал, что смысл текста можно понять, просто изучая «текст в себе»[332].

Не могу согласиться, что моя реплика была совершенно неоправданной. Парекх и Берки критикуют меня именно за нежелание принять во внимание, что у некоторых текстов «нет какого-то особого контекста» и что их смысл «достаточно ясен», если рассматривать их просто сами по себе[333]. Не так давно Мэнсфилд, анализируя «Государя» и «Рассуждения» Макиавелли, в качестве основного принципа принял решение рассматривать «каждый текст сам по себе, без каких бы то ни было отсылок к тому, что вне их» [Mansfield 1975: 378].

Однако признаю, что я неверно сформулировал свою точку зрения. Мое возражение относится не столько к тем, кто видит в тексте самодостаточный объект исследования и интерпретации, сколько к тем, кто полагает, что процесс интерпретации сводится к установлению каким-либо способом смысла самого текста. Именно такой подход – по крайней мере столь же распространенный, как когда я впервые писал об этом, – я и пытаюсь оспорить, говоря о необходимости исследовать и то, что автор текста мог вкладывать в него.

Подытоживая свое недовольство теми историками, которые не ставят этого второго вопроса, я бы сказал, что они, на мой взгляд, страдают недостаточным любопытством. Возьмем, например, литературу, посвященную толкованию «Размышлений» Декарта. Для Декарта важна возможность отстаивать идею несомненного знания. Но почему это вообще его интересует? Традиционно историки философии практически не задавались этим вопросом; для них было само собой разумеющимся, что, коль скоро Декарта интересует теория познания, а проблема уверенности – одна из главных проблем теории познания, здесь нет никакой особой загадки. Таким образом, они могли сосредоточиться на том, что хотели считать своей основной задачей, – на критическом анализе рассуждений Декарта о возможности уверенного знания[334].

Подобный подход не удовлетворяет меня на том основании, что его сторонники – если вспомнить выражение Коллингвуда – не особенно интересуются, в ответ на какой вопрос Декарт сформулировал свою теорию уверенного знания. Соответственно, не предпринимается никаких попыток понять, что именно он хотел сделать, когда облек свою теорию именно в такую выбранную им форму. Одним из значительнейших прорывов в изучении Декарта за последние годы мне кажется вывод, что отчасти он пытался ответить на пирроновский скептицизм. Он не просто задавал этот вопрос самому себе; было также продемонстрировано, что такое предположение помогает понять как характер его собственных доводов против скептицизма, так и суть тактики, руководствуясь которой он развивает свою аргументацию[335].