Я утверждал, что тексты представляют собой действия – акты. Чтобы понять их, нам нужно понять намерения, стоящие за их написанием. Но я также утверждал, что достигается это не за счет таинственного процесса сопереживания, как могли бы доказывать нам старомодные последователи герменевтики. Ведь действия, в свою очередь, – разновидность текстов: в них воплощаются доступные внешнему наблюдателю смыслы, которые мы можем попытаться считать[328].

Однако против этих утверждений некоторые мои оппоненты выдвигают еще один контраргумент. Рассуждать таким образом о воссоздании намерений значит, по мнению Маллигана и других, признавать, что они тем не менее «невосстановимы». При таком методе их воссоздания мне никогда не удастся «продемонстрировать» наличие этих намерений с какой бы то ни было степенью уверенности [Mulligan, Richards, Graham 1979: 87].

Эта причина оставить всякие разговоры о намерениях совпадает с той, на которую указывает Деррида. Возьмем, к примеру, многократно обсуждавшийся отрывок, где он анализирует фрагмент, найденный среди рукописей Ницше, – фразу: «Я забыл свой зонтик» [Derrida 1979: 123]. Деррида признает, что понять ее смысл не составляет труда. «Каждый понимает, что означает „я забыл свой зонтик“» [Derrida 1979: 129]. Его единственное возражение против презренной личности, которую он именует «герменевт», заключается в неспособности таких людей понять, что мы при этом не располагаем «безошибочным средством» узнать, что имел в виду Ницше[329]. «Мы никогда с уверенностью не сможем узнать, что хотел сделать или сказать Ницше, записав эти слова» [Derrida 1979: 123].

У меня нет желания сомневаться в очевидном. Некоторые высказывания лишены какого бы то ни было контекста, с помощью которого мы только и могли бы восстановить стоявшие за ними намерения. В таких случаях нам остается признать, что мы никогда не сможем сформулировать даже сколько-нибудь правдоподобную версию трактовки интересующего нас высказывания. Пример с зонтиком, по-видимому, принадлежит именно к таким случаям. Даже если высказывание соотносится со вполне определенным контекстом, в результате герменевтического анализа мы никогда не приблизимся к окончательным, очевидным и несомненным фактам о нем.

Из этого едва ли следует, что у нас нет надежды построить и обосновать правдоподобную гипотезу о намерениях, обусловивших рассматриваемое высказывание. Часто мы можем сделать это как раз так, как я попытался показать. Мы можем сосредоточиться на интерсубъективных смыслах иллокутивного акта, а затем поискать дополнительных аргументов в пользу предложенного нами толкования намерений, изучая мотивы и суждения субъекта речи и контекст высказывания в целом.