— Извини, Арон, здесь со связью большие проблемы, да и беспокоить вас с Наташей своими заботами не хотелось, но я…

— Игорь, немедленно возвращайся, у нас здесь… у нас несчастье, большое несчастье… Это касается… Это напрямую касается тебя…

Арон говорил каким-то непривычно жестким голосом, требовательно и даже угрожающе. Жуткие картины возможных несчастий возникли перед глазами. Я с трудом выдавил из себя: «Что случилось?» Арон молчал, и я в ужасе произнес еще только одно имя: «Катя?» Арон наконец ответил: «Екатерина Васильевна погибла…» В трубке зашумело, и я что-то кричал, пытаясь пробиться сквозь шумы, надеясь, что ослышался: «Арон, Арон, ты слышишь меня, что случилось?» Связь внезапно восстановилась, и Арон четко сказал: «Приезжай поскорее, я не хочу говорить об этом по телефону». Я почти заорал на него: «Нет, я должен знать это сейчас же…» Наконец он ответил почти спокойно, как уже давно переживший всё это: «Никто ничего толком не знает, Игорь. Всеволод Георгиевич пришел к нам на проходную, был сильно нетрезв, требовал позвать тебя… Екатерина Васильевна вышла и увезла его домой. Что там случилось — неизвестно… На следующее утро нашли три трупа…» Я выдавил из себя только одно имя: «Витя?» Арон ответил: «Нет, Витя в порядке, он сейчас у нас, Наташа оформляет опеку, потому что у мальчика не осталось родственников…» Я хотел еще что-то спросить, но Арон положил трубку.

В автобусе до аэропорта я еще не до конца осознал весь ужас случившегося и меру своей ответственности за этот ужас. По-настоящему плохо мне стало в самолете — голова кружилась, поташнивало… Из-за меня, по моей вине убита женщина… Единственная на всем свете женщина, бескорыстно и самоотверженно любившая меня… Другие женщины любили самих себя около меня, а она любила меня вопреки всему… Она вышла к убийце, чтобы прикрыть меня, чтобы замкнуть зло на себя… Мне было душно, не хватало воздуха… Когда самолет набрал высоту и разрешили отвязать ремни, я поднялся и, преодолевая слабость, направился было в туалет, чтобы обмыть горевшее лицо и вспотевшую шею холодной водой. Меня качнуло, я неловко схватился за спинку какого-то кресла, сорвался и рухнул в проходе. Прибежали две стюардессы, меня усадили на место, дали попить холодной воды, положили на лоб салфетку со льдом, кто-то поделился валидолом, немного полегчало. По радио командир корабля объявил, что требуется срочная медицинская помощь. Врач нашелся — по счастью им оказался ленинградец, работавший в кардиоцентре на проспекте Пархоменко. Он проверил мой пульс, послушал сердце, попросил оскалить зубы, пожать ему руку, дотронуться указательным пальцем до кончика носа, спросил, нет ли боли за грудиной, в плече и под лопаткой, дал две таблетки ношпы, потом сказал: «У вас, судя по всему, подскок артериального давления на почве нервного стресса, пульс напряженный и повышенный. Признаков инфаркта или инсульта я не вижу, но, если хотите, мы вызовем скорую при посадке в Братске и положим вас на обследование в местную больницу». Я умолил доктора не делать этого и довезти меня до Ленинграда: «Там, если не станет лучше, можете отправить меня в ваш кардиоцентр. У меня там знакомый доктор — профессор Щерба».