— По блату, конечно… Не представляешь, какие возможности у генерального директора — вызвал секретаря парткома и поручил достать полное собрание сочинений классика через горкомовский распределитель дефицита. Вот и все дела…

— А секретарь парткома поручил достать книги своей помощнице, которая, зная заказчика не только в роли генерального, отнеслась к заданию с особой страстью — не так ли, милый?

— Вместо того чтобы оттачивать на мне свое публицистическое мастерство, расскажи лучше, что нового ты собираешься написать о классике.

— Дневники Достоевского — самая запретная тема, их мало кто читал и почти никто в наши времена не исследовал. Вроде бы есть публикация работы какого-то русского иммигранта в Австралии на эту тему в ученых записках Мельбурнского университета, на Колыме вряд ли доступная… Хочу разобраться сама.

— Да, любопытно было бы посмотреть на лицо Степана Степаныча, если бы ты потребовала достать тебе это издание для повышения образовательного уровня.

— Степан Степаныч не худший вариант. В столицах такую просьбу сочли бы за попытку антисоветской деятельности…

— Что же такого антисоветского классик понаписал в своих дневниках?

— Немало… Не ведал классик передовой марксистско-ленинской науки, реакционным почвенником был, за царя и православие ратовал, про революционеров нехорошо говорил. А еще — евреев недолюбливал и поляков тоже… Лорда Биконсфильда жидом обзывал. Кажется, Максим Горький назвал Достоевского больной совестью народа нашего — в этом что-то есть, хочу разобраться… Здесь нужен неожиданно свежий взгляд — не знаю, получится ли.

— Ну, про евреев это нашим нынешним вполне подошло бы, не так ли?

— И да, и нет… Всё это, в том числе про евреев, у классика как-то не с марксистских позиций излагается. Похоже, не удосужился классик почитать Карла Маркса, своего современника, — тот тоже не переваривал всё еврейское, хотя, правда, с марксистских позиций…

— Собираешься писать диссертацию на эту тему?

— Диссертации у нас положено писать про соцреализм Шолохова и других членов, пишущих «по указке сердца, которое принадлежит партии». Просто хочу протереть стекло…

— Какое стекло?

— Один критик говорил, что стекло жизни со временем запыляется, но писатель может протереть его и сделать прозрачным для всех людей. Может, конечно, и замарать то стекло окончательно — это я уже от себя…

Я уезжал рано утром, хотел побывать в Магадане до отлета поздним вечером в Ленинград. Аделина неожиданно расплакалась — это было так не похоже на нее. Она обнимала меня: «Приезжай еще, пожалуйста». Я пытался ее успокоить, сказал, что не сомневаюсь в возможностях Иосифа Михайловича, что он несомненно добьется ее досрочного освобождения еще до зимы. Она, беззащитная, прижималась ко мне, не отпускала: «Всё равно приезжай еще, пожалуйста». Прощание получилось нежным, печальным и тягостным, как всегда в таких случаях, — один уезжает на волю, другой остается в ссылке, и никто не знает, встретятся ли они еще… Это прощание запомнилось надолго и, наверное, многое предопределило в нашем будущем, светлой добротой засветилось, прежде чем черное зло обрушило всё в тот страшный день…