Потом, когда Наташа и Аля, которую Витя слушался больше всех, уложили его спать, за столом мы вернулись к этой теме. Наташа считала, что заикание вызвано стрессом, который пережил ребенок: «Это лечится, но сначала он должен успокоиться и принять новую жизнь, это потребует времени и твоего, Игорь, участия… Не торопись входить в роль отца, побудь пока дядей Игорем. Витя привыкнет к тебе, полюбит, и тогда ты ему расскажешь всё… Может быть, это займет несколько лет…» Аля училась на факультете коррекционной педагогики и очень помогла мне в то трудное время; она сказала: «Его сейчас ни в коем случае нельзя нагружать травмирующей информацией. Он часто спрашивает, где мама… Это самое трудное и важное сейчас — как можно дольше скрывать правду, отвлекать, ждать, пока ребенок привыкнет к отсутствию мамы. Мы сказали, что маму и папу срочно забрали в армию, а бабушка поехала им помогать… Ничего умнее пока не придумали… Нужно подольше ограждать его от утерянного прошлого…» Не говорить с Витей о прошлом, не упоминать ничего, что вызвало бы это прошлое в его памяти, — это стало для меня нелегким, но обязательным правилом.

Тем вечером я наконец решился спросить Арона, что же произошло на квартире у Кати. Он сказал, что на самом деле ничего толком не известно: «Ты же читал в Первом отделе список запретных тем и знаешь, что у нас информация об особо тяжких преступлениях запрещена к публикации и не подлежит разглашению». Я понимал, что Арон намеренно темнит, и настаивал — что-то должно было просочиться. Он, в конце концов, рассказал об известном ему: «В квартире был какой-то скандал, соседи слышали… Говорят, что Всеволод Георгиевич, вероятно, в состоянии аффекта, ударил топором тещу, а Екатерина Васильевна, по-видимому, подвернулась ему под руку случайно, когда пыталась защитить мать. Когда он протрезвел, пришел в себя и понял, что натворил, то взял и повесился. Поверь, я не знаю ничего больше…» Я сказал, что эта версия вполне вписывается в ту психологическую картину, которая известна мне, снова завел разговор о своей вине, но Арон прервал меня: «Всё, Игорь… Я ставлю здесь точку и прошу тебя закрыть тему. Ничего изменить нельзя, но можно спасти твоего сына — это лучшее, что ты можешь еще сделать в своей жизни вне зависимости от моральных оценок прошлого».

Я молчал, и Арон перевел разговор на другую тему. Он сказал, что работает в ящике последний месяц, а с первого сентября переходит в Радиотехнический институт, где ему предложили должность профессора.

— Ты это сделал, чтобы освободиться от секретности? — спросил я.