Глава 16. Санкт-Петербург

Глава 16. Санкт-Петербург

Петербург, Петербург!

Осаждаясь туманом, и меня ты преследовал праздною мозговою игрой: ты — мучитель жестокосердый: но ты — непокойный призрак… бегал и я на твоих ужасных проспектах, чтобы с разбега вбежать на этот блистающий мост… За Невой теперь вставали громадные здания островов и бросали в туман заогневевшие очи… Набережная была пуста… Справа поднимали свои этажи Сенат и Синод. Высилась и скала: Николай Аполлонович с каким-то особенным любопытством глаза выпучил на громадное очертание Всадника… Зыбкая полутень покрывала всадниково лицо; и металл лица двусмысленно улыбался.

Вдруг тучи разорвались, и зеленым дымком распаявшейся меди закурились под месяцем облака… На мгновение всё вспыхнуло: воды, крыши, граниты; вспыхнуло — Всадниково лицо, меднолавровый венец; много тысяч тонн металла свисало с матово зеленеющих плеч медноглавой громады; фосфорически заблистали и литое лицо, и венец, зеленый от времени, и простертая повелительно в сторону Николая Аполлоновича многопудовая рука; в медных впадинах глаз зеленели медные мысли; и казалось: рука шевельнется, металлические копыта с громким грохотом упадут на скалу и раздастся на весь Петербург раздробляющий голос: «Да, да, да… Я гублю без возврата»… Тучи врезались в месяц; полетели под небом обрывки ведьмовских кос. Николай Аполлонович с хохотом побежал от Медного Всадника: «Да, да, да… Знаю, знаю… Погиб без возврата…»

По пустой улице пролетел сноп огня: то придворная черная карета пронесла ярко-красные фонари, будто кровью налитые взоры; призрачный абрис треуголки лакея и абрис шинельных крыльев пролетели с огнем из тумана в туман.

«Пришли иные времена, взошли другие имена…» — писал наш современник поэт Евгений Евтушенко. Санкт-Петербург стал Ленинградом. Вместе с «придворными черными каретами с ярко-красными фонарями» ушли в небытие страхи перед имперской мощью великого города, а вместе с ними рассеялся призрак «медноглавой громады», преследующей несчастных интеллигентов в их нелучшие часы. Медный всадник стал тем, чем он на самом деле был всегда — самым блистательным монументом из созданных человеческим гением. Фантастические призраки «придворных черных карет» заместились вполне реальными «черными Марусями», под шинами которых «безвинная корчилась Русь». «Ленинград! Я еще не хочу умирать…» — вырвался стон у великого поэта, вскоре погибшего «под кровавыми сапогами» сталинских палачей на грязном пересыльном пункте Дальстроя. А потом опять «пришли иные времена» — страшная война. Ленинградские дистрофики с почерневшими от голода лицами и заледенелые трупы ленинградцев на набережной Невы у Медного всадника стали новыми символами мук человеческих, а написанная в блокадном городе Ленинградская симфония — вестником Великой победы над фашизмом…