Задыхаясь, аспирант взял зачетку, как во сне долистал до нужной страницы, достал из портфеля ручку – солидный, тяжеленький «паркер», не для дрожащих пальцев, – автоматически заполнил положенную строчку. Когда закрывал зачетку, мельком увидел лицо Мешадиева, словно во сне. Лицо как лицо, но сейчас казалось, что оно выглянуло из зачетки с приметным злорадством.

Рядчиков снова вставал из-за стола, двумя руками тряс руку аспиранта, важно журчал словами благодарности. Но Гутионов не слышал этих слов. Ему казалось, что только что он потерял свою душу, свою прежнюю жизнь и идет к двери, точно призрак, точно шаткий, распадающийся труп.

•

Хотя Тагерт внушил себе, что готов к неудаче, всю предыдущую неделю он рисовал себе заседание жилищной комиссии и всеми силами отгонял мысли о нем – безуспешно. За длинным столом сидели мужчины шаблонно-чиновничьего вида, человек десять. Тагерт порой думал, как получается, что российского чиновника так же отчетливо можно отличить от других категорий граждан и так трудно отличить одного от другого. Как вырабатывается этот тип лица, начальственного – то есть наделенного силой – и невыразительного (выходит, внутренне слабого) одновременно? Вероятно, он шлифуется на протяжении многих поколений в условиях диктатуры единого руководства страной от имени народа. Индивидуальность для чиновника – род профнепригодности. Он должен мыслить готовыми, простыми (для народа и от имени народа), заранее утвержденными штампами, беспрекословно подчиняться вышестоящим чинам, уметь решительно применить силу к тем, кто стоит ниже или подставить ножку тому, кому приказали подставить ножку. Ему необходимо обладать известной телесной крепостью, чтобы быть битым и при необходимости бить других. Отсюда склонность к некоторой бесхребетной рыхлости и умение наливаться начальственным гневом. То и другое предполагает некую сытую скругленность, стертость черт. Российский чиновник просто не может оказаться заметно непохожим на других – таких в чиновники не берут. Кроме того, на заседании жилкомиссии Тагерт представлял и трех женщин в трикотажных платьях, сапогах, с шейными платочками. Ни мужчинам, ни женщинам Тагерт не нравился, и на воображаемом заседании все дружно ему отказывали и переходили к другим, более важным кандидатурам.

Заседание назначили на среду, в тот же день в университете выдавали зарплату. После многодневной гречневой диеты Сергей Генрихович мечтал закатить пир. Грезились: золотистый холм узбекского плова, горы пирожков, тарелка картофельного пюре с горячей лужицей растаявшего масла. Отстояв очередь в кассу, он решил заглянуть в буфет, куда запрещал себе ходить во дни добровольного поста. Бутерброды с сыром, колбасой, баночки йогурта, вафли в шоколаде – все это недотягивало до грез о сказочном пире. Можно было уйти, не размениваясь на пустяки. Но из какого-то упрямства, с каким мы часто отстаиваем именно ошибочные, глупые решения, Тагерт взял трубочку с кремом. Он не стал есть ее в буфете, но осторожно нес на отлете через два корпуса, вышел во дворик, добрался до самого дальнего угла, куда не добрался ни один курящий студент. Отсюда был виден гараж, вершины искусственных гор в зоопарке, яйцевидный купол планетария, шпиль высотки на Кудринской.