Голос бабушки задрожал. Очевидно, историю эту она рассказывала много раз, но всякий раз словно надеялась, что сюжет сам собой повернет к лучшему. Теперь волновался и Сергей Генрихович.

– Ну спел он эти частушки… Притом никто Борьке не подпевал, никто особо не смеялся. Но какое время – вы себе представить не можете.

– Что же там за частушки такие?

– Сейчас. Погодите. Одну я помню. Валька рассказал.

И Галина Савельевна принялась декламировать, старательно избегая выразительности:

Бабушка посмотрела на Тагерта. Казалось, по его лицу она оценивает опасность припомненных слов.

– Между прочим, в нашей компании тогда вольнодумцев не было, не то что потом. Мимо эти частушки прошли, без особого впечатления. Даже Борька Раудштейн, который накликал, тоже не из каких-то там убеждений. Рассмешить хотел. Хотя, кажется, что тут смешного?

– Вот знаете, Галина Савельевна, много таких случаев слышал. Анекдот, частушка, опечатка в газете. И все говорят: не виноват, невинная шалость, нелепая ошибка. А мне всегда не хватало историй: когда же кто-нибудь поднимется против этого режима по-настоящему. Все сплошь невинные овечки да барашки. И ни разу не слышал. Только про одного. Один нашелся виноватый – Осип Мандельштам. Без дома, без оружия, без сторонников. Поэт, хлюпик. Остальные – все верные партийцы, преданные ленинцы, поклонники палачей. Но простите, я вас оборвал на самом важном.

– Ох, Сережа, сегодня легко быть смелым, легко требовать от нас подвигов и разочаровываться.

– Но у вас были подвиги. Вы же прошли через войну.

– Дай бог, чтобы ваше поколение оказалось смелее нашего. Нет, вру. Дай бог, чтобы не было причин ни для каких подвигов.

– Что же было дальше?

– Ничего. Ничего не было. Три недели прошло, уже и думать все позабыли про тот вечер. И вдруг объявляют на факультете собрание. Тема: об антипартийной вылазке группы аспирантов. Вале вручают официальную бумагу под роспись, вроде повестки, мол, обязуюсь явиться. Тот ничего не понимает, и в голову не пришло, что о нем речь. Так, дескать, положено. И вот в назначенный срок приходит. Уже сидит комсомольское бюро, профком, завкафедрами, декан факультета. Оказывается, группа аспирантов, которые совершили вылазку, – Валентин Дарский и антисоветские элементы из околоуниверситетской среды. Того, второго аспиранта, что на дне рождения гулял со всеми, в аудитории нет. Видимо, он и стукнул. Больше вроде некому…

То и дело звонил телефон, кто-то звал Галину Савельевну под окном, заходил почтальон. Прерываясь на звонки и объяснения, кто звонил и чем известен, бабушка продолжала рассказ. Собрание было построено на обвинениях, которые могли бы поразить любого здравомыслящего человека. Тот факт, что Валентин Дарский услышал – не по своей воле – антисоветскую частушку, был подан как спланированная акция молодых ученых, которые предали государство и народ, доверившие им служение советской юриспруденции. Видимо, чтобы не ставить в совсем уж неудобное положение профессуру, собрание поручили вести юристу-второкурснику, секретарю комсомольского бюро. Галина Савельевна не помнит, как его фамилия, обычный паренек с татарскими глазами. Спокойный такой. И паренек себя показал – не теряя спокойствия. Он топил без пяти минут кандидата наук, фронтовика, имевшего боевые награды и ранения, как бессловесного кутенка. Валентин пытался сказать, что не был инициатором этой глупой, но безвредной выходки.