Хорошо, если эти двое войдут в буфет вместе. И если Макс в этот самый момент что-нибудь отмочит. Например, выдаст какую-нибудь фразу. Шипунов раньше ходил в театр «Лис», потом переметнулся в КВН. Он не из первых звезд, вроде Гриши Колганова. Гриша, конечно, был бы идеальным вариантом, но он уже год встречается с Лорой, витринной девушкой.

Но в целом Макс может. Назвал как-то англичанку Карлову просроченной красавицей, Настя хохотала полчаса! А еще он умеет жалобно бровки приподнимать – тоже смешно. Эту встречу она подсознательно подгадывала не впервые, но пока безуспешно. Ничего, никуда не денутся, голубчики. Сегодня на Максе свитер нежнейшего светло-сиреневого цвета, солнцезащитные очки сдвинуты наверх, придерживают волну волос. Модный мальчик. Петрова поднялась к самовару, стоявшему в углу на столе, чтобы подлить кипятка в бывший чай. На ходу оглянулась, как бы проверяя, не сбежал ли Шипунов.

Тут в коридоре послышались шаги, шум, смех, и в буфет вошли Гриша Колганов, Байярд и три первокурсницы. Похоже, первокурсницы были сами по себе, но узнали Гришу и теперь оживленно хихикали. Гриша, высокий, спортивный брюнет с эффектной седой прядью в челке, обвел взглядом посетителей буфета, точно поле битвы или зрительный зал. Настя, заметив Байярда, поспешила за столик к Максу, на ходу расплескивая кипяток.

– Макс, ты сегодня такой нарядный… Просто лицо с обложки… – одобрительно произнес Байярд, кивнув Насте.

– …Из журнала для собак, – прибавил Колганов.

Первокурсницы заржали, а Макс Шипунов жалобно приподнял бровки, как еще минуту назад хотела Петрова.

Глава 34 Две тысячи восьмой

Глава 34

Две тысячи восьмой

Видя на столах знакомую черно-вишневую обложку, Тагерт успокоился. Теперь можно работать как прежде хотя бы до Нового года – отобрать купленные книги у студентов никто не посмеет. Слыша привычные и давно затверженные наизусть фразы, он думал о времени и о Лие. Некоторым мыслям две тысячи лет, некоторым пять, десять, восемнадцать веков. Сколько деревянных построек тех времен истлело, сколько каменных храмов и дворцов обратилось в щебень и пыль. И ни один из выживших не сохранился в первозданном виде. Великие греческие изваяния люди угадывают только по поздним копиям, всегда менее искусным. Прошлое – мозаика утрат, истончившаяся ветхая ткань, где прорех больше, чем нитей. И только слова, немногие, но важнейшие, дошли в том виде, в каком были однажды записаны. Чудо, причина которого в безмолвном согласии немногих людей по поводу всемирной важности «Пира» Платона, од Горация, определений Ульпиана. Сколько поколений сменилось с тех пор, как впервые было дано определение свободы? Сколько людей в каждом поколении оценили эти слова и защитили от гибели? Десять тысяч? Тысяча? Сто? Хотя так ли много подобных слов в его учебнике? Жалкие крохи. Но это крохи высшей пробы, а не пустышки, с важным видом выдаваемые за отголосок вечности.