– Студент? Хм. А ведь за такое ему и по шапке могли, пожалуй… – Не удержался и прибавил: – Ты сам-то не понимаешь? Взрослый вроде человек. Так подставить парнишку.

Молчание на другом конце линии. На всякий случай Паша решил свернуть на другую тему:

– Чего теперь мыслишь делать? Такого спеца в любом институте с руками, по идее, оторвут.

Однако Тагерт не спешил переходить к новому предмету:

– Что же, я тебе, Паша, отвечу. Ты за парнишку переживаешь? Понимаю, у меня самого на душе кошки скребут. А на кого мне надеяться? На тебя? На других моих бывших учеников, которые нынче преподают в университете? Куда там. Вы делаете вид, что ничего не произошло. Это, знаешь, как стадо коровье: задрали волки теленка, остальные чуть отошли и щиплют травку на той же лужайке.

– Ничего себе теленок! – начал было Паша, но Тагерт его перебил:

– Но мало того, что вы за товарища, за друга – мы ведь друзья, верно, Паша? – не заступитесь. Уйти в знак протеста всем вместе из университета? Куда там! Вы-то здесь причем? Будете дальше пастись, не мыкнете.

– А ты бы хотел…

– Мало того! Ты еще отчитываешь меня за то, что я позволил мальчишке проявить отвагу и солидарность, которых нет у тебя. Ни у кого из вас нет. И ему с этим жить дальше, поверь, гораздо легче, чем тебе без этого. Хотя нет, все это самообман. Тебе тоже будет легко.

Пока Сережа говорил, сильнее всего Павла задело не то, что его обвиняют в малодушии и лицемерии. Больно было сознавать, что Тагерт, оказывается, не считает его другом. Это выглядело как предательство, нарушение каких-то клятв, никогда не принесенных, но подспудно ощущаемых. Тагерт разговаривал с Пашей как взрослый, причем именно как чужой взрослый, словно в течение долгих лет он, Паша, не сделал столько всего для их дружбы. Вертелось и готовилось вылететь возражение: мол, что же ты вместо себя отправил на подвиг пацана. Но в последний момент вспомнил вдруг, как Тагерт ходил к Водовзводнову хлопотать за Петюню, когда тот готовился поступать в университет. Ни за что Паша не хотел бы, чтобы сейчас Тагерт срезал его этим козырем. Потому как тогда выходило бы, что все ради друга в нужный момент переступают через свою неохоту и страх. Все, кроме него, Павла Королюка. Поэтому он спокойно произнес:

– Что ж, Сергей Генрихович. – Он совершенно непроизвольно перешел на «вы», как бы возвращаясь в то время, когда Тагерт был его преподавателем. – Желаю вам удачи и всего наилучшего.

Дав отбой, он посмотрел на телефон так, словно это был вовсе не телефон, а вагон, в котором катилась в тартарары – «и … бы с ней!» – целая огромная эпоха, которую сентиментальный болван вроде Тагерта называет «молодость».