Следует сказать, что в Америке больше всего подражают не тому молодому писателю, который достоин подражания, а тому, кто лишен всякой оригинальности. Вот, например, заимствование из Роб-Грие: «Или длинное предложение, спускающееся с определенной скоростью к низу страницы, стремится к ее концу—или если не к концу этой страницы, тогда к краю какой-нибудь другой страницы, где оно может передохнуть или остановиться на мгновение, чтобы поразмыслить над вопросами, возникающими в результате присущего ему временного существования, которое приходит к концу вместе с окончанием страницы или предложение просто выпадает из памяти, которая (временно) удерживала его в своих объятиях...» В том же духе написаны все восемь страниц без единой точки до самого конца этого текста, который озаглавлен «Предложение». Единственная перемена к лучшему в рассказе «Предложение»—то, что выглядит как постепенный (временный) переход от манеры Роб-Грие к чему-то похожему на Раймона Русселя. Это еще не совсем «нулевая степень», ибо в точке замерзания еще не было мыслящего предложения или предложения, способного «думать».

В сборнике «Печаль» (1972) еще больше рассказов и графических схем. Картины изобразительного искусства подобраны тщательнее. Так, хороша картина, изображающая извержение вулкана. Стиль повествования не меняется, обилие простых предложений. «Любой американский писатель может создать прекрасное предложение»,— заявил Бартельм, но сам не желает походить на любого американского писателя: «Мне по душе неуклюжесть, то есть по-особому спотыкающиеся друг о друга фразы». В чем смысл «прекрасного»? — спросите вы, с подозрением всматриваясь в слова. Что в таком случае означает «неуклюжий» и «особый»? Но нам уже все известно о предложениях, и подчас в качестве дани современным европейским мастерам, известным в переводах, мы повторяем их темы или слова. Таков образ отца. Но о нем потом. Или, например, пьянство. Ведь алкоголь буквально затопил книги большинства писателей, которых я читал и читаю. Сочинения писателей от Бартельма до Пинчона полны вина и тошноты похмелья. «Я говорю: «Мне сорок. У меня плохое зрение и увеличенная печень». «Это алкоголь»,—говорит он. «Да»,— отвечаю я. «Ведь ты — точная копия своего отца».

Интересны были только автобиографические сведения. На суперобложках первых произведений Бартельма мы видим молодого человека приятной наружности, над изгибом его верхней полной губы лежит легкая тень. С суперобложки книги «Печаль» на нас смотрит бородатый мужчина, у которого, оказывается, заячья губа. Бартельм ссылается на операцию, которую сделал из-за злокачественной опухоли. Графические схемы—это не старые рисунки вулканов и не геометрические чертежи, а монтаж реальных черт лица писателя Бартельма, воспроизведенного с разных суперобложек, которые все вместе в духе традиций старомодной прозы («С» и «Н») демонстрируют драматический эпизод операции на лице. Для читателя это интересная биографическая деталь, хотя, вне сомнений, для автора неприятная.