«Издавна литературе присуще заимствование из эпискш^ ной формы, журналистики, дневниковой и автобиографической прозы, из истории, литературы о путешествиях, газет, уличных сплетен и т. д. Она легко подделывалась под тот или иной из этих жанров. История литературы — это в некотором роде летопись усилий создать свою собственную форму. У поэзии есть своя форма. Она ни у кого не заимствует форму. Ныне роман—это придуманные новости, придуманные психологические или социологические ситуации, придуманная история... даже непридуманная, а фальшивая, я бы сказал. Я хотел бы создать свою собственную форму подобно тому, что Рильке сделал с формой дневника в своих «Заметках Мальте», а Джойс—в «Улиссе» и «Поминках по Финнегану».

Мне думается, что такой анализ абсолютно неверен не только с точки зрения логики, но и эстетики и истории. Во-первых, поэзия никогда не имела своей формы. Истоки жанра оды восходят к античности. Некогда ода была создана если не каким-нибудь честолюбивым школьным учителем, то группой поэтов, и затем, подобно розе Теренция, переходила из поколения в поколение. Конечно, поэзия нашего века, так же как и роман, пошла различными путями. Это—художественная форма, которая избрала своим богом-покровителем Протея. Чем больше роман походит на что-то другое, тем ближе он к своей сущности. А поскольку у нас нет такого романа, мы можем создавать его. В конце концов, нет смысла рассуждать, является ли произведение искусства фальшивым, придуманным или нет, если оно достойно этого названия.

Как и о многих хороших книгах, о «Счастье Оменсеттера» трудно говорить. После ее прочтения остается приятное воспоминание о живом языке: от простонародной речи Среднего Запада («Только что вставши, я кричу на него — бам, бам, бам,— а он ушел, помер, помер, помер, воплю я») до торжественно-возвышен-ного стиля («Ради познания, ради добра и зла воспротивилась бы Ева воле Всевышнего? О, Горацио...»). В интервью с автором мы узнаем, что он ничего не знает о месте действия (какой-то городок на реке Огайо) и что все в книге выдумано. Вдобавок признается: «Я не умею придумывать сюжет. Мои герои даже не смотрят друг на друга и говорят в пустоту. Наряду с неспособностью к повествованию это, по моему мнению, самый большой недостаток для писателя, что, в частности, относится и ко мне».

Рассказы сборника Гэсса «В самом сердце страны» представляются мне более занимательными и зачастую более удачными, чем его роман. «Малыш Педерсен»—прекрасное произведение. Поразительно, как короткие предложения без кавычек придают тексту вйешнюю чистоту и строгость, что служит замечательным дополнением к сюжету в рассказе и заставляет читателя мысленно представить картину студеной зимы в глуби страны. В большинстве рассказов зима—доминирующий образ.