Всё стало в тягость с удивительным возвращением его давней привычки курить. Против простой тяги к сигарете уставы монастыря утратили свою силу. Мишель решил покинуть обитель, отцы от него отказались. По-тихому, чтобы не смущать остальных послушников, они отпустили его на все четыре стороны. Прошла церемония: тонзура Мишеля, волосяная кантовка вокруг бритого черепа, была удалена. Подобно француженкам, отдававшимся нацистам, он оказался изгнанником среди людей. С лысой головой, открытый всем встречным, воспринимавшим его как грешника, развратника, дезертира, урода, он возвращался в мир. Ожидая поезд на Париж, избегаемый другими пассажирами на платформе, Мишель был преисполнен сожалением.

В Париже

В Париже экзистенциалисты уже стали туристической достопримечательностью, “Deux Magots” — остановкой в экскурсии. Мишель ночевал в парках и ходил на мессы. В который раз он оставил церковь. Бог преследовал его. Мишель знал о Свободном Духе и жил бы в его обители, но Свободный Дух покинул эти места, так что Мишель снова искал его проводника, и у Ницше он нашёл извечные слова: «Ничто не истина, всё дозволено». Бродя по улочкам Сен-Жермен-де-Пре, он нашёл себе новых друзей в книжных лавках: Хайдеггера, Сартра, Камю. Они открыли ему пустоту — он нырнул в неё.

Он запаниковал. Уйдя от доминиканцев, он направился прямиком к их кровным врагам иезуитам: священник послал его учить немецкий в Нормандию. Вскоре, Мишель был уверен, он станет иезуитским священником. Но к преподаванию его так и не допустили, оставили зубрить. Школа Бога оказалась военным училищем. Мишель покинул её и вернулся в Париж.

Эти постоянные, бесконечные неудачи: обратиться бы к психиатру, но патология являлась социальной. Спустя годы это превратилось в эпидемию. В середине 1960-х в Беркли я поражался тому, как мои друзья делали мир новым каждый день, кружа по улицам и ежеминутно меняя троцкизм на анархизм, анархизм на сталинизм, сталинизм на оккультизм, оккультизм на наркотики, наркотики на религию, в то время как профессора, бывшие в 1930-е годы коммунистами, а теперь ставшие фрейдистами, объясняли всё это. В каждом случае на любой поставленный вопрос существовал свой ответ, и это означало, что вопросов не ставилось. Всё казалось возможным, и перспективы вселяли ужас — так «ничто не истина», основа для «возможно всё», поменяли на единственную истину, какой бы она ни была. Было всё, кроме критического духа, который мог бы сделать реальным великое приключение, усомнившись в том, что стоит за декартовским выражением “Cogito, ergo sum” — этим лишённым жизни изречением. Несомненно, что безумное разнообразие выбора, которым прославились шестидесятые, привело к отказу от выбора в последующие десятилетия, отказу ради авторитарной религии, авторитарной политики — для многих свобода от сомнения всегда была сутью дела, душевное спокойствие стоило любой цены. Помощник сенатора Джесси Хелмса, оратора американских правых, мог говорить о необходимости возвращения к додекартовскому состоянию, объясняя, что в вульгарной пропаганде убийств зародышей и расистском кошмаре содержался настоящий проект: отмена Просвещения, возведение заново мира, где иметь своё мнение греховно и где на всё снова будет воля Божья. Общеизвестно, что история движется кругами, удивительно было узнать, насколько большими оказались эти круги.