Дадаист — самый свободный человек на Земле. Идеологичен всякий человек, который, попав в ловушку, подстроенную его же собственным интеллектом, убеждён в абсолютной реальности идеи как символа сиюминутно воспринимаемой действительности. С набором понятий можно манипулировать так же, как с костяшками домино. — Рихард Хюльзенбек, «Альманах дада»16

Дадаист — самый свободный человек на Земле. Идеологичен всякий человек, который, попав в ловушку, подстроенную его же собственным интеллектом, убеждён в абсолютной реальности идеи как символа сиюминутно воспринимаемой действительности. С набором понятий можно манипулировать так же, как с костяшками домино.

Мишель торопился. В Париже он нашёл родственные души: поэтов, участников гностического культа под названием леттризм, руководимого мессией по имени Исидор Изу. Тяготясь его руководством, но не решаясь пойти против него, они ради пародии на свою же секту организовали “Circle des ratés”, «Клуб неудачников».

Я занял своё место среди разочарованных и озлобленных неудачников из Сен-Жермен-де-Пре. Подобно им я поселился в кафе на Бульваре Сен-Жермен или в барах на рю Жакоб и стал повторять, что жизнь бессмысленна и абсурдна.

Все скучали или культивировали в себе скуку. Благодаря Камю, мы узнали, что человек — это посторонний на Земле, что он был «заброшен» в это «одиночество» и вынужден жить в мире, частью которого ему быть не суждено. Попытки приносят лишь неудачу, он теряется, «объективирует» себя и распадается. Но не делая никаких попыток, он всё равно останется неправ, поскольку он отказывается от ответственности, которая у него есть в отношении всего сущего¹⁷.

Всё, что оставалось подтвердить, — это отчаяние, ненависть, праздность, отвращение к себе. С такими подтверждениями вся культура оказывалась построена на пустыре Роджера Шаттака: искусственно взращённая спящая болезнь, медленное самоубийство. Когда Мур писал «Вопреки богохульству», а из-за спины его выглядывал епископ, это могло показаться всего лишь поступком, «маской, скрывавшей наше разочарование от того, что мы не смогли найти истину, красоту и добро». Но за месяцы до Пасхи 1950 года Мур обнаружил нацарапанные на его столике в кафе слова, каждое было зачёркнуто: WAIIRIIEIT, истины нет, SCHQNHEIT, красоты нет, GÜTIG, добра нет.

Или так мне нравится представлять — как будто после Второй мировой войны тысячи столиков из кафе были переправлены французскими оккупационными войсками с берлинского склада прямиком в Париж: справедливый обмен за вывезенные нацистами произведения искусства. Как будто около 1918 года Рауль Хаусман и остальные участники берлинского «Клуба дада» сидели за одним из тех столов. Как будто уместив своё знание в слова, которые Хаусман не решался доверить бумаге до 1966 года («Дада, — написал тогда Хаусман, — явился плодом безучастного творца»¹⁸), они достали свои карманные ножички и зафиксировали логические выводы на дереве — и в этой фантазии не имело бы значения, что Мишель Мур так никогда и не прочтёт эти наконец-то написанные Хаусманом слова. Эти слова были предопределены ритмом века как его естественный язык или его антиязык: пока Мишель сидел пьяный в кафе, слова Хаусмана сжимали бы его в тисках. Всё, что для одного может быть воспоминанием, для другого может оказаться судьбой. «Безучастный творец» — написав эти слова в 1966 году, Хаусман объяснил все манифесты, которыми он с товарищами разразился за полвека до этого, когда они боролись за разрушение идолов, за уничтожение талисманов, вещавших, что всякий компромисс есть дело рук провидения, — «уничтожение Прекрасного, Доброго и Истинного странностью и непримиримостью дада, бесстрашного новатора».