Историк искусства Гай Аткинс описывает показ в ИСИ:
Только зажгли свет, как публика тут же зароптала. Люди не расходились, некоторые очень рассердились. Один человек отказался покидать Институт, пока ему не вернут деньги за билет. Другой жаловался, что они с женой специально на вечер наняли сиделку для ребёнка и приехали из Уимблдона, не желая пропустить такое шумное событие. Вообще, эти протесты были настолько странными, как будто Ги Дебор собственной персоной явился в роли Мефистофеля, чтобы загипнотизировать и выставить дураками обычных англичан.
И Аткинс продолжает:
Шум поднялся такой, что он достиг ушей людей, ждущих снаружи следующего сеанса. Зрители, только что посмотревшие фильм, выходили из зала и пытались убедить остальных не тратить время и деньги, а разойтись по домам. Но недовольные были так возбуждены, что их благонамеренные увещевания имели абсолютно противоположный эффект. Пришедшие на просмотр ещё сильнее захотели увидеть фильм, не подозревая, что изображение в нём отсутствует в принципе!
После завершения сеансов один человек высказал догадку, что Дебор своей бессодержательностью и тишиной сыграл на нервах зрителей и таким образом спровоцировал их на «завывания в честь де Сада»6.
Самое поверхностное знакомство с историей авангарда делает очевидным, что нет ничего более простого, чем спровоцировать беспорядки мнимым художественным заявлением. (Когда «Завывания» шли в Musée de l’Homme, там имели место настоящее насилие и разгром.) Надо всего лишь заставить публику ожидать одного, а выдать нечто другое — или, как доказал Альфред Жарри в 1896 году в Париже, начав премьеру «Короля Убю» единственной формально завуалированной непристойностью “Merdre” (что-то вроде «срынь»), нарушить табу, считающееся всеми за таковое. В 1952 году аудитория не хуже художников давно уже знала правила игры — и Дебор исходил именно из этого.
Концепцией его полнометражного фильма был чёрный экран в полной тишине и белый экран во время диалога между пятью героями: Вольманом, Дебором, Берна, некоей Барбарой Розенталь и Изу, монотонно произносившими свои реплики. Фильм представлял фрагменты леттристской социальной среды, окружённые обломками главенствующего мира, который леттристы были предназначены изменить; его настоящим содержанием была первая попытка Дебора предъявить набор метафор, посредством которых он мог определить новую территорию и поместить в неё себя. Он чеканил свои тезисы в довольно бессвязной манере — но то немногое, что можно было услышать (двадцать минут звука из шестидесяти минут киноплёнки), было едва ли случайным словоблудием, как определили это те немногие, кто писал о фильме. В своём роде «Завывания» были созданы по лекалам Голливуда. Фильм начинается с нескольких минут белого экрана/диалога: