Травма дочери, а потом появление ее в доме отодвинуло "страсти по сербам" на второй план, но прошла неделя, и былая горечь и ненависть ожили в Марине с новой силой. Летящие в Сербию бомбы виделись символом Штатов — самоуверенной, спесивой нации, которая возжелала диктовать свои условия миру. И ведь трусы еще! На Россию небось не нападают, прощают ей Чечню, и в Англии ирландский вопрос пропускают мимо ушей, и турецких курдов не слышат, а в Сербии, "подбрюшье Европы" (кажется, Черчиль так говорил), сразу кинулись защищать бомбами права человека.

И что это за нация такая, которая с неистовством подростков лезет в брюки своему президенту, чтобы подсмотреть соитие? Виктор, ради Бога молчи, я без тебя понимаю, что дело не в интрижке, а в том, что президент нарушил присягу. Да пошли они все со своей присягой, если могут неделями с угрюмостью идиотов — и уважаемые все люди! — трясти, как флагом, невыстиранным вовремя платьем с остатками мужской плоти. Как все это… неаппетитно!

Поиграли в игру с мужской неверностью — наскучило. И тогда они решили устроить виртуальную войну. С той же детской непосредственностью Америка вскинула руки в согласии — бомбить. А эти беженцы… В скопище людей на границе Македонии было что‑то библейское, переселение народов — исход. Дождь, холод, есть нечего, дети плачут… Марина смотрела на красивое, нервное, вдохновенное лицо Робина, какой‑то он у них крупный начальник, и шептала экрану:

— Ненавижу! У… гаденыш!

Естественно, Виктор возражал. Все совсем не так. Ни у кого и в мыслях не было делать Сербию полигоном для испытания вооружения. Европа сама попросила Штаты о помощи. Потому что Европу захлестнули жертвы режима Милошевича. Виктор Игоревич подбадривал себя кадрами с расстрелянными албанцами — их щедро показывали по НТВ — рассказами "Свободы" об изнасилованных сербами женщин, лозунгами о высшей справедливости и твердой уверенностью, что не может весь прогрессивный мир сойти с ума.

Еще как может, говорила Марина. Сошли же мы с ума в семнадцатом. И психическое заболевание длилось семьдесят с гаком лет.

И вообще мир был опасен, неуравновешен, странен, грядущее тысячелетие придало всему какой‑то значительный и непередаваемо пошлый вид. Единодушны супруги были только в оценке пушкинской вакханалии.

— Я вчера в "Глобусе" был, — жаловался Виктор Игоревич, — куда ни посмотришь — одни бакенбарды. И Лотман штабелями. Толстенные такие тома — в человека запустишь, убить можно.

— Этот шабаш вокруг Пушкина должна прекратить интеллигенция, — поддакивала Марина. — Надо заткнуть телевизор, как выхлопную трубу. Но интеллигенция у нас гниль и подпевала.