Как Джо, когда узнал о Руби.

— Твой отец любил тебя и хотел сохранить мое прошлое в тайне.

Так что же именно двигало отцом? Страх, что я случайно узнаю мамин секрет? Или его собственное униженное положение? У каждого мужчины, поднимающего руку на жену и детей, находится сотня объяснений. Не убран дом, невкусная еда, плохой день на работе, неугомонные дети. Какая, в сущности, разница? Мой отец меня бил, и ничто не могло этого оправдать.

Я любила мать, но она не защитила меня. Наконец я поняла, что, отпустив меня, она приняла всю тяжесть его кулака на себя, полностью. И это понимание потрясло меня до глубины души.

Мне было жаль отца, но это новое чувство никак не меняло памяти о том, что происходило в этой комнате многие годы. Памятью, которую отец о себе оставил, стала боль. И ужас, который я ощущала теперь, стоило мне понять, что мне что-то угрожает.

Я смотрела альбом отца, видела, с какой аккуратностью он его собирал, и соглашалась с тем, что никогда не понимала ни его, ни его решений, ни его жизнь, ни его стыда. Что бы сейчас ни говорила мама, я буду помнить лишь то, что была для него «убогой».

Однако я могла сама решить, что же делать со всем этим дальше: держаться за обиду или попытаться построить отношения с мамой.

— Расскажи о мисс Миллер, — попросила я, и на этом все закончилось.

Мама быстро ввела меня в курс событий в жизни моей учительницы, которая все еще не была замужем и по-прежнему сохла по менеджеру из банка «Фармере Нэшионал».

Это стало для меня новостью.

— Ты была еще совсем девочкой, — сказала мама. — Откуда ты могла об этом знать?

Я рассказала маме о жизни на колесах.

— Я изливаю душу одиноким солдатикам в городах при военных базах, матерям, тоскующим по сыновьям, влюбленным, которые, возможно, никогда больше не встретятся.

Потом я внезапно вспомнила слова Эдди: «Если я песню ощущаю, то публика ее тоже ощутит вместе со мной, потому что музыка очищает душу от грусти и трагедии. С помощью музыки можно выразить глубочайшие эмоции и состояние духа».

— Какие возвышенные речи! — воскликнула мама, и мы засмеялись.

— Ну, мы не всегда так разговариваем, — призналась я. — И у меня иногда получается заставить публику смотреть на меня, а иногда она просто не обращает на меня внимания, потому что кто-то занят своей дамой, а кто-то слишком много выпил. Но когда я превращаюсь в Восточную Танцовщицу и показываю номер из «Алоха, мальчики!», то могу погрузить своих зрителей в атмосферу того фильма.

— Ах, милая, я так тобой горжусь!

Я не стала рассказывать ей, что из-за сплетен лишилась договоров со многими клубами и что после Атланты меня никто нигде не ждет. Мама и папа пытались убежать от прошлого. Я же спасалась от клеветы, но если я ей об этом расскажу, поверит ли она мне?