Оба, как и Эмис, прожили разностороннюю, авантюрную и в чем-то даже дионисийскую жизнь. Но если восьмидесятичетырехлетнего Фрейда на тот свет провожали с теплотой и уважением, то кончина Флойда, который протянул на двадцать лет меньше, сопровождалась недоразумениями, хаосом и иронией, как и положено настоящему певцу похмелья.

«Кит Флойд, телевизионный шеф-повар, запойный пьяница и заядлый курильщик, скончался от сердечного приступа через считанные часы после обеда в честь полного избавления от рака кишечника», – сообщалось в статье в Telegraph. Там же приводилось меню этого праздничного, хмельного и последнего обеда – с указанием цены за каждое блюдо. А прилагающийся некролог содержал скрупулезный список прогоревших ресторанов и распавшихся браков усопшего.

Из всех похмельных писателей, которым несть числа, целую книгу о похмелье написали лишь немногие. Я уже сам не пойму, зачем я решил присоединиться к этому узкому кругу. И этот вопрос меня гложет.

Четверть века назад, когда я впервые начал выпивать, писать и скитаться по свету, я, как и многие недоумки, воображал себя современным воплощением Джека Керуака – подобно тем безумцам из учебника истории, которые мнили себя Дионисами. Но так же, как всю эту книгу можно свести к вопросу «Почему бы и нет?», ответ может быть еще более заурядным и заурядно бесполезным: «Бойся своих желаний».

Прошло много лет, однако молодые последователи Керуака, похоже, так и не поняли, насколько мимолетной была его жизнь, как легка была его дорога в хмельном восторге и как сложно было с нее сойти. Когда роман «В дороге» наконец опубликовали, Керуак жил в горьком раскаянии и редко выходил из состояния похмелья.

В итоге он допился до смерти – глотая аспирин пачками, он топил его в море виски. Но за пару лет до этого Керуак написал роман «Биг-Сур». Тогда ему было столько же лет, сколько мне сейчас. И вот как начинается книга:

Церковные колокола бросают на ветер печальную мелодию «Катлин», она разносится над трущобами скид-роу, где я просыпаюсь со стоном, несчастный, бедственно слипшийся после очередной пьянки… пьяный, больной, в мерзости запустения, в ужасе от тоскливого колокола над крышами вперемешку со слезными воплями с улицы, где митингует Армия спасения… и хуже того: слышно, как старые пьяницы блюют в соседних комнатах, скрипят ступенями, стонут – и этот стон, разбудивший меня, мой собственный стон на скомканных простынях, стон, порожденный чем-то огромным, ухнувшим в моей голове и сорвавшим ее с подушки как призрак[166].

Церковные колокола бросают на ветер печальную мелодию «Катлин», она разносится над трущобами скид-роу, где я просыпаюсь со стоном, несчастный, бедственно слипшийся после очередной пьянки… пьяный, больной, в мерзости запустения, в ужасе от тоскливого колокола над крышами вперемешку со слезными воплями с улицы, где митингует Армия спасения… и хуже того: слышно, как старые пьяницы блюют в соседних комнатах, скрипят ступенями, стонут – и этот стон, разбудивший меня, мой собственный стон на скомканных простынях, стон, порожденный чем-то огромным, ухнувшим в моей голове и сорвавшим ее с подушки как призрак[166].