Сомнения. Георгий поднял глаза и подумал, что Ною было гораздо легче, чем ему… Не так трудно выполнять жестокую миссию без колебаний, если человек уверен, будто Всевышний на его стороне. Тогда, слыша крики сквозь борта ковчега, тоже не без усилий, но всё-таки можно прогнать от себя мысли о милосердии. Но как не думать о нём ему, Горенову, когда он даже не знает, чья миссия на него возложена и кем?

Красота – города или женского тела – отрезвляет, позволяя сбросить лишние капли. Отряхнуться, словно псу, попавшему под дождь. С неба как раз моросило. Георгий помнил Петербург совсем другим. Когда-то они с Надей сидели в кафе на этом углу, пили кофе с пирожными. Потом здесь был галантерейный магазин, потом – продуктовая забегаловка для алкашей, а сейчас висит плакат «аренда». И не значит ли это, что он – петербуржец в значительно большей степени, чем те люди, которые никогда не были счастливы на этом самом месте? Чем те дети, которые пусть и родились неподалёку, не видели здесь ничего, кроме надписи о сдаче помещения? Пусть они вырастут среди этих деревьев, а он рос среди других, которые уже не найти… Где, кстати, те деревья? В любом случае приезжие – это другие, не такие, как он. Это люди, с гордостью сообщающие окружающим: «Мы с мегаполиса!» А Горенов и парикмахерша Наташа понимали, что гордиться-то, в сущности, нечем. Это так же глупо, как хвастаться счастьем. Просто радуйся и живи. Кому какое дело, где твой дом? Ведь дом – всего лишь место, в котором тебе особенно нравится читать.

А сюда они собирались отдать Ленку. Тут до сих пор школа танцев, а раньше была парикмахерская, а ещё раньше – магазин. В него Георгий ходил за сигаретами «Gitanes». Поблизости они больше нигде не продавались. Однако «Gitanes» тот был редкой гадостью. Тот ещё француз, типа Дантеса. Или вроде такого учителя, как месье Бопре, который, кстати, тоже раньше служил парикмахером, как эта школа. Стало быть, и танцы здесь ничуть не лучше. Таков был грубый взгляд Горенова на метафизику Петербурга.

В центре того города, который Георгий помнил так отчётливо, прежде не встречался столь уверенный и наглый запах мочи. Иногда он подкрадывался, скромный, стыдливый, обусловленный простатитом или излишними возлияниями. Теперь же он витал полноправно и самодовольно.

Горенов был бы рад вернуться в тот город, который ощущал родным, но это же невозможно. Или… Он замедлил шаг и оглянулся. Позади извивался канал Грибоедова. Георгий стоял в том же месте, что тогда. Когда? Именно тогда! Вдруг показалось, будто совпадал и момент. Словно прошёл лишь один миг, а все сомнения, события, книги и кровь – не более чем летящая в сознании мысль. Что он ещё ничего не сделал, не совершил, план пока остаётся только идеей. Обмылки мгновений разом выскользнули из рук и разлетелись в тёмные углы этой бани. Горенов стоял, будто голый. Некому спину потереть.