Откуда взялась мысль отправиться в полицию, Горенов не понимал сам. Скорее всего, кто-то в форме попался на глаза. При других обстоятельствах он мог бы решить, что ему подсказали, но сейчас был слишком измождён сомнениями и переживаниями. Однако сама идея представлялась, по крайней мере, достаточно свежей и новой. Невозможно действовать дальше, пока не станет понятно, какой эффект возымели его предыдущие шаги. А риск?.. Ну да бог с ним. Георгий надеялся, что – буквально.

Его жертвы жили в разных частях города. Разъезжать по соответствующим районным отделениям было бы странно и слишком подозрительно. Да и о чём спрашивать? Конечно, у него в рукаве всегда имелся «писательский джокер»: подарить старую книгу и сказать, будто собирает материал для новой. Но всё-таки не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы потом связать его любопытство с убийствами. А путать следы, начав со случайных дальних участков – слишком длинный путь к ответу на простейший вопрос: понял кто-то послание Горенова или нет?

В первую очередь он решил наведаться к своему знакомому, следователю Андрею. Если в городе появился маньяк, то, скорее всего, информация об этом будет везде. Георгий надеялся, что двух смертей окажется достаточно, и в полиции он обнаружит сотрудников, штудирующих классику детективного жанра, пытающихся предугадать, где таинственный мститель нанесёт свой следующий удар. Тогда бы многоопытный Горенов посоветовал им скорее предупредить население… Впрочем, здравый смысл подсказывал: наверняка двух случаев мало, придётся убивать ещё, и ещё, и ещё… Пока не было уверенности даже в том, что Марию Сергеевну и йога вообще нашли.

Отделение, в котором работал Андрей, производило безрадостное впечатление. Более всего Георгия огорчало то обстоятельство, что оно казалось ему не слишком похожим на описания российских полицейских участков, которыми полнились его книги. Было здесь что-то противно нелитературное… В первую очередь, пожалуй, запах. Пахло бомжами, перегаром, парфюмом от дармового до очень дорогостоящего, рыбными консервами, влажной кожаной одеждой, бумагой, кровью, чаем, кофе и многим другим… Разные жизни смешивали свои ароматы в тошнотворный коктейль. Горенов не стал бы зарекаться от того, что когда-нибудь дополнит этот запах и своими нотками.

А какие здесь слова… Проходя мимо открытого кабинета, Георгий услышал: «Начальник, ну чтоб я со своей машины солярку сливал – это ж бред! Я понимаю, с чужой… взять немножко». Если так написать в книге, читатель неизбежно поморщится. Слишком искусственно, невыносимо наивно. Меж тем – жизнь, как она есть. Что делать, если так говорят? Предсказуемо, неловко, неумело… Задержанный бедолага уж точно не привык относиться к собственной речи, как к чему-то значимому. К тому, что может существовать и без него, и без собеседника, в виде текста на бумаге, в качестве прецедента языка, а не его неказистой судьбы, о которой он сам наверняка невысокого мнения.