О чем думает художник, который не думает о других? О том, что он любит, – так отвечают на этот вопрос, если речь заходит о примитивистах. Это не совсем верно. Они, конечно, любят то, что изображают, но, вынужденные изобретать все средства выразительности, они быстро разочаровались бы, если бы их главной заботой было воспроизвести изображение. Многим из них без труда давалось рисовать «более похоже», но они жертвовали этой похожестью ради стиля. Им нравилось то, во что они превращали вселенную, нравилось, что на их полотнах вселенная становилась робкой феерией, где встречались настоящая старинная английская пантомима и «приглаженный» мир. Почти всегда они стремились продлить это глубокое чувство. Не только Таможенник Руссо был неравнодушен к осени или к сумеркам в парке; все они в большей или меньшей степени были причастны к его волшебному искусству. Точность их городских пейзажей и натюрмортов создает впечатление подчиненности, потому что нам кажется, что они следовали за моделью. Но они в основном (в тех работах, которые привлекают наше внимание качеством живописи) стремились ввести, даже так прямо, как это делал Вивен, модель в особый мир, в котором важную роль играют спасшиеся от кораблекрушения авторы церковных картин, папильотки для котлет, грибы, кошки, корабли, железная дорога и самолеты, Эйфелева башня, бабочки, мельницы, деревенские праздники и строгий порядок на их гладких пейзажах, похожих на декорацию к игрушечному театру. Иногда это колдовство едва ощутимо, но на всех картинах, которые притягивают наш взгляд, даже если на них изображена самая обыкновенная улица, даже если из их театра Шатле ушли все зрители, мы слышим отдаленное эхо, отвечающее «Улице» О’Брейди и «Таможне» Руссо, а когда на воображаемый мексиканский лес спускается вечер, «Заклинательница змей» играет свою мелодию для всех них. Каждая вещь у них в руках становится инструментом одиночной благотворительной акции. Они испытывают благодарность к кружевной салфетке на запеченной бараньей ноге за ее поэтичность и к леденцу на палочке за то, что он есть. Они счастливы, когда ими восхищаются, – если такое случается, – но пишут они не ради этого, а ради создания мира, сотворить который способны только они, – это несовершенный мир, но почти каждый из них чувствует себя в нем дома. Они не спорят с иллюстраторами журналов. Когда они не водили знакомство ни с торговцами, ни с поэтами, их единственными поклонниками и доброжелательными сообщниками были соседи или приятели. Отсюда внутренняя логичность их искусства и его относительная обезличенность. Каким бы неуклюжим ни казался их стиль, он является следствием не их неумелости, а результатом стремления к общей цели.