Безумие обрело право на существование не вчера; нам ничего не стоило бы составить антологию иррациональной литературы; аудитория средневековых фатрази была не меньше числа поклонников Иеронима Босха, но лучший поэт и автор фатрази был стряпчим, а Босх – членом братства Нотр-Дам. Поэт и рисовальщик чертей если и нападали на мир, то лишь наполовину, а на самом деле они его дополняли. Их безумие было безумием шутов, и обращались они к своим сообщникам. Настоящего сумасшедшего, который не играет, объединяет с художником одна черта: он так же оторван от мира. Но этот разрыв кажется нам осознанным. Если мы откажемся от инстинктивного предположения (зная, что это не так), что кто угодно способен писать по-своему, потому что творчество кого угодно – это более или менее ловкая или замаскированная стилизация, мы без труда поймем, почему нас притягивает живопись душевнобольных. Но безумец – это заложник той драмы, которой он обязан своей видимой свободой; его разрыв с миром не имеет цели и не является результатом борьбы с формами, навязанными предшественниками. Этой чертой творчество душевнобольных смыкается с детским творчеством, потому что сама природа детства не терпит стилизации. Разрыв художника с миром помогает ему пережить миг гениальной озаренности; разрыв с миром душевнобольного загоняет его в тюрьму. Когда он «пишет» эту тюрьму, а он не пишет ничего другого, она чарует нас как само безумие, но не как Гамлет.

Мы открыли для себя это искусство одновременно с открытием наивного искусства. Ни один большой художник не сравнивал ни то ни другое с творчеством мэтров, даже после того как примитивисты смогли воспользоваться наследием Руссо, который к ним, конечно, принадлежал, но принадлежал не только к ним. Нам хорошо известны пределы их возможностей в области рисунка, но их обаяние бесспорно. Если у их «школы» и нет учителей, у нее есть свой стиль, имеющий иную природу, нежели у исторических стилей, и, кроме того, каждый из них время от времени меняет по желанию свой почерк. Они не участвуют в диалоге, вынуждающем художника к сервильности.

Их искусство принадлежит XIX веку, эпохе, когда стало можно приобретать готовые краски, а писать для собственного удовольствия, а не потому, что дал церкви обет принести в дар картину. Вплоть до Первой мировой войны художник-примитивист в каком-то смысле относился к категории проклятых: на него смотрели как на маньяка, и даже друзья относились к ним со снисходительной жалостью. Но они продолжали писать. Их искусство было доверительным монологом. Его сравнивали с романсом, но в нем больше от старинной народной песни, часто проникнутой глубоким, но не слезливым чувством, рожденным от ощущения одиночества. Это скромное и непокорное искусство не обращает внимания на окружающих.