Они глухи к диалогу, который ведут сервильные представители искусства для удовольствия и авторитарные мэтры. С радостью творя рай, о котором мечтают у печки угомонившиеся бродячие коты, они подправляют мир так, как нравится им. Подобно детям и душевнобольным, разве что в меньшей степени, они извлекают пользу из своего разрыва с окружающим: свой собственный мир они создают, как эпигоны классицизма создавали свой, приукрашенный, но без модели – и это меняет все. Возможно, не без подсказки, хотя блошиный рынок, где поначалу только и можно было встретить работы примитивистов, это все-таки не Лувр. Если им удавалось открыть, что живопись – это не удовольствие, а особый язык, если они опирались на свои предшествующие произведения, но не с целью их повторить, а с целью их превзойти, если осторожному колориту своего феерического реализма они предпочитали палитру Утрилло, тогда они становились просто художниками. Попробуем поместить среди их картин одно из полотен Утрилло, и мы сейчас же заметим, что оно выделяется диссонирующей гармонией – нечто подобное мы видели в «Баре в “Фоли-Бержер”». Что касается Утрилло, то он – настоящий живописец, всю жизнь проживший среди картин и отлично владеющий специфическим языком живописи; его колорит является частью нашей истории искусства, потому что он не маргинал; он не превращает пейзаж в феерию – он превращает его в картину. Наверное, Серафина Луи была наивным человеком, но ее живопись нисколько не наивна; даже если она находится на грани безумия, то поднимается гораздо выше той области, где встречаются душевнобольные, дети и примитивисты, чей разрыв с миром, совершившийся сам собой, без усилий, не способен принести ничего, кроме самого себя.

Помимо этих искусств мы воскресили варварское, или дикое искусство. Его произведения вроде бы создавались сами собой, повинуясь только инстинкту автора; однако мы знаем, что они служат выражением глубинных и таинственных сторон человеческой натуры. Современному художнику, вовлеченному в спор между высшей ценностью, признаваемой только за искусством, и псевдоценностями, по его мнению, незаконно вторгшимися в искусство, кажется, что он находит себе подобного в лице художника, писавшего ночь, звезды и кровь. Во всяком случае он находит в нем союзника, потому что те глубины, которые он принимает за свободу, даже если терпели угнетение, то не от тех, против кого борется он сам. Поэтому в идолах он ценит то, против чего они восставали.

До тех пор, пока не впадет в очарование от того, что они защищали…