Демон в человеке – это то, что стремится к саморазрушению; у демонов Вавилона, Церкви, Фрейда и атолла Бикини – одно лицо. И чем больше новых демонов появлялось в Европе, тем охотнее цивилизации, хорошо знакомые с ними в прошлом, несли в ее искусство своих предков. Дьявол, которого философы и иезуиты предпочитали не замечать – первые потому, что отрицали его существование, а вторые потому, что не желали его показывать, – этот дьявол, обычно рисующий в двух измерениях, стал самым выдающимся из вчера неизвестных художников; почти все, к чему он прикасался кистью, обретало жизнь. Между великими идолами и Королевским порталом начал завязываться диалог, но говорившие были столь разными, что голос чарующего обвинения мог звучать голосом обвинения искупительного. Любые средства хороши для искусства, которое на ощупь ищет истину и готово обвинить формы, если точно знает, что они лгут.

Наша Европа, состоящая из городов-призраков, пострадала не больше, чем ее представление о человеке. Какое государство XIX века осмелилось бы организовать массовые пытки? Притаившись, словно парки в своих объятых пламенем музеях, идолы смотрят пророческими очами на города ставшего братским Запада, в которых последние струйки их дыма смешиваются с клубами, валящими из печей крематориев…

Двадцать лет назад, выступая в Берлинском университете, я говорил об интоксикации зрителей современными произведениями искусства и напомнил одну распространенную в Азии теорию о том, что курение опиума является противоядием, очищающем кровь от того же опиума; похоже, что Европа, которая тогда находилась на пике своего могущества, добавил я, призывает себе на помощь в качестве противоядия все искусства мира. И все искусства мира с готовностью откликнулись на этот призыв. Но, проходя по тогдашним выставочным залам, где витали скорбные тени художников, от Гогена до Ван Гога, мы видели в них сияние свободы. От этих трупов, перемешанных с прославленным старьем, Ван Гога с Роденом, Модильяни с Матиссом, исходило одно и то же ощущение победительной силы, способной вырвать из их израненных рук самые древние изобразительные сокровища человечества. Но яд выдыхается, и в час, когда умирает иллюзия всемогущества науки, завоевавшей весь мир, наступает пора оценить добычу. Под угрозой лишиться дара к преображению и под ударами бесконечных войн европейский дух, как когда-то средневековый, погружается в ад XV века, не имея той надежды, какую давали кафедральные соборы. Если и не гибнущая, то подвергаемая опасности гибели, Европа, все еще не забывшая о возвращенных шедеврах, мыслит себя не в терминах свободы, а в терминах судьбы.