Дзинь!

Часы, знак чувств, напоминали ему о ней.

Единственное желание – увидеть Аяану, чтобы вернуть подарок и покончить с прошлым. Лай Цзинь являлся достойным представителем нации, в чью привычку входило переписывать себя и всегда начинать заново.

Дзинь!

Он отдал все долги.

Однако сейчас смотрел на минутную стрелку часов так, словно она могла завертеться в обратную сторону.

Дзинь!

Осталось только настоящее время.

Желтый огонь, густой черно-серый дым и зловоние погибшей мечты. Вначале тоже было пламя. Вдали пять ржавых кораблей медленно уплывали навстречу другим странам. Лай Цзинь же снова стоял на распутье. Он переступил с ноги на ногу, разминая затекшие мышцы. Под башмаком хрустнул какой-то хрупкий предмет. Мужчина наклонился и поднял осколки вазы, украшенные узором синих волн и летящих над ними красных ласточек. Рельеф покрывала тонкая глазировка. Ничего особенного.

Следующий взрыв всколыхнул воздух и окончательно уничтожил бывшее грузовое судно «Цингруи». В небо поднялся клуб черного дыма. Лай Цзинь едва не вскрикнул снова, но из хаоса поднялась душа корабля и нашла капитана. «Мы обязательно еще выйдем вместе в море», – хотел было пообещать он верной спутнице на английском – общем языке в любых водах, – однако все померкло.

Даже обещания.

Над пламенем плыли темные, похожие на овец облака. Лай Цзинь наблюдал за ними и слушал крики чаек, парящих в потоках воздуха и время от времени нырявших за рыбой.

Жизнь.

Каков теперь будет его следующий пункт назначения? Пальцы коснулись рельефной глазури на зажатом в ладони осколке вазы, взгляд упал на рисунок. Как этот обломок попал сюда? Дождь, солнце и пыль оставили следы на хрупком кусочке керамики. Сердце дрогнуло. Лай Цзинь дотронулся до разнообразия трещин. Откуда ваза взялась? Он огляделся по сторонам в поисках других осколков, поднял выброшенный пластиковый пакет и начал складывать туда другие части разбитого сосуда. Кому он принадлежал, когда еще был целым?

Нахлынули воспоминания о матери, Наре, и ее ремесле гончара.

Она иногда опускала маленькие ручки сына в сырую глину и смеялась. Он тоже хихикал, удивленный неожиданными поступками матери. Другие называли ее сумасшедшей. Она хохотала громко, от души, а еще извлекала из почвы странных существ и оживляла их, называя сосудами, вместилищами призраков, хотя Лай Цзинь тогда был еще слишком мал, чтобы понимать вложенный в эти слова скрытый смысл. Они часто смеялись вдвоем, до того как мальчика забрали. Он знал, что ночь предназначена для творения, поэтому иногда выбирался из постели, брел к матери и наблюдал за ее работой, пока не засыпал. Наблюдал, потому что боялся, как бы ее не заставили покинуть его. Так и случилось. Без предупреждения. Просто однажды кирпичную печь для обжига и гончарный круг Нары разобрали. Однако Лай Цзинь все равно продолжал ходить по ночам в мастерскую матери и силой воли пытался заставить вращаться колесо, пока сам не уехал. Чтобы учиться, как объяснили ему.