Каков выход? Элементарно, друзья: надо шагнуть за пределы этого мира и захлопнуть за собой дверь. Адью! Оревуар или, проще говоря, досвидос!

Я забавлялся, глядя на лица приятелей, предлагал оспорить тезу, иногда сам ее опровергал. Было не страшно, во мне работал некий защитный механизм, что натягивал ниточку жизни и гарантировал ее целостность. Но механизм дал сбой, а может, вообще сломался, и ниточка вдруг провисла и такой тоненькой сделалась, что жуть берет. «Теперь, чудило, не ты хозяин мыслям типа “адью, возвращаю билет!”; мысли – твои хозяева! И стоит чуть поддаться, как НЕБЫТИЕ потащит тебя в свою воронку, в дьявольский водоворот, и – кранты!»

За окном раздается вой – предчувствуя ночную вахту, обозначает присутствие Цезарь. И память, хитро извернувшись, выдает историю-поддержку, повествующую о том, как пессимист Эмиль Чоран решил свести счеты с постылой жизнью и отправился вешаться на первом попавшемся суку. Всерьез решил, даже предсмертную записку написал. Так вот по дороге к лесу, куда он направлялся, к нему привязалась бродячая собака. Он гнал ее, ругался, швырял в собаку камни, а та не отставала! Отбегала, затем опять преследовала, доведя до самой кромки леса. И мыслитель, постояв у кромки, вдруг повернул назад – расценил привязчивую псину как знак судьбы.

Моим знаком стал истопник Василий, получивший прозвище Гефест. Не знаю, чем я приглянулся мрачному типу, что почти ни с кем не общался, а вот со мной заговорил. Когда Арсений начал отпускать меня за едой, возить бачки из соседнего корпуса, я иногда забегал в котельную, чтобы по-быстрому хлебнуть чайку и поговорить. Из таких пунктирных встреч и сложилась чужая судьба, не менее (скорее, более) чудовищная, нежели моя. Гефест-Василий не имел иллюзий насчет рода человеческого, не цеплялся за норму как за соломинку, точнее, за брошенный эскулапами спасательный круг. Но из черной ямы безумия – выбрался, и это главное достижение. Можно выбраться из ямы! Да, это невероятно трудно, но – можно!

Маленькая победа над собой тут же оборачивается сокрушительным поражением, когда поле битвы устилают мириады поверженных тел. Еще не утратившие свежего вида, разве что кровью слегка испачканные, тела начинают медленно разлагаться. Где похоронная команда? А нет ее; и стервятники почему-то не торопятся на пир; а тогда биомасса должна сама превратиться в прах. Что она с успехом и делает, возвращаясь к исходному состоянию. «Из праха ты взят, в прах и вернешься…» Не уверен, что правильно цитирую, зато в сути не сомневаюсь. Я – прах, вязкая липкая глина, из которой требуется опять слепить личность. Но где горшечник, способный сформовать меня, а затем еще раз вдохнуть жизнь?! Может, он ходит-бродит рядом со мной, я же с упорством, достойным лучшего применения, отказываюсь от его помощи?!