Все это обсуждаем, как правило, по ходу приготовления обедов-ужинов. Летняя кухня напоена запахами, что витают под навесом; подпрыгивают кастрюльные крышки, на столе расставлены соль, перец, кунжут с корицей, хотя главная приправа к блюдам – наши истории. Удивительно: они изливаются легко и свободно, будто рассказываешь рецепт приготовления супа харчо или лобио. В той жизни, что осталась за пределами «хутора», мы напяливали на себя по десятку невидимых дождевиков, ведь понимания не ждали. Кто-то и выкажет сочувствие, да потом так удружит, что трижды пожалеешь о сказанном. Пожаловалась как-то престарелой соседке, вывернула душу, божьего одуванчика даже на слезу пробило. А потом смотрю: соседи коситься начали и на меня, и на дочку; а вскоре звонок в дверь – здрасьте, начальница ТСЖ! У вас, говорит, психически ненормальная проживает, так вот пришла проверить: несет ли она угрозу членам нашего товарищества?! От таких тварей не дождевиком – броней надо защищаться и гнать поганой метлой (что тогда и случилось). А вот здесь всех судьба загнала в угол, потому и общаемся взахлеб, выплескивая накопившуюся горечь…

Единственный мужчина держится особняком, похоже, чует затаенную неприязнь. Они же поголовно предатели, сбежавшие от проблем, будто крысы с тонущего корабля, поэтому Артем Валерьевич молча копошится у плиты, долго читает мелкий шрифт на упаковках с продуктами, но просить совета не решается. И сын такой же нелюдимый, с цепким пристальным взглядом, что пронизывает тебя как рентген. Виктор Георгиевич его «философом» называет; говорит: работать с парнем трудно, слишком глубоко ушел в личную ракушку, да еще теоретическими выкладками подкрепил уход. Как-то спросила Артема Валерьевича: у них-то что произошло? А он, скривившись в ухмылке, сказал про зеркало, что разлетелось на осколки и попало в мозг сыну Максиму.

– Я не поняла… Какое зеркало?!

– Зеркало злого тролля. У вашей дочери, между прочим, такой же осколок в мозгу сидит. Не замечали?

В общем, странный вышел разговор, хотя так и подмывало спросить: куда ж мамаша делась? Сбежала, надо полагать, подальше от сбрендившего «философа»? Пока не спросила, не та степень близости, но кто-нибудь наверняка проявит любопытство.

У каждого, короче, своя Голгофа; если их мысленно сложить, получится высоченная (в отличие от настоящей Голгофы) гора. А если приплюсовать тех, кого нет, но кто мог тут оказаться? Тогда просто горища вырастет, выше Эвереста, до Луны достанет!

И вот наступает вечер, когда обещано занятие с моей сумасбродкой. И другие рассчитывают, что их возьмут – такое выработалось выражение. Мол, сегодня Виктор Георгиевич вас возьмет, что расценивается как приобщение к чему-то таинственному, непостижимому, оттого и нервы. Майка выкатывается во двор, ходит кругами, я же пытаюсь успокоиться вязанием. Черт, палец уколола спицей! Лезу за йодом в походную аптечку и тут же натыкаюсь на психотропы. Упаковки не вскрыты, быть может, зря? Гадость, прекрасно осознаю, но подпорка, если убрать (а мы их убрали), не исключено обострение. А еще Цезарь, как назло, принимается выть! Почему-то собачий вой напоминает поездку в Лавру, где бесноватые орали, выли, кое-кто даже лаял по-собачьи. Здесь не лают, не кусаются, однако перед сеансами напряжение в воздухе сгущается, словно электричество перед грозой. Когда кого-то уводят в мастерскую, кажется – они не вернутся, вроде как отправились на войну. А может, там и впрямь война? С чем-то невидимым, неуловимым, страшным, как сама смерть…