А потом опять круги по двору, опять удары по груше, и солнце, бьющее в темечко. Чтобы не слепило, смотрю под ноги и вдруг вижу тень, что возникает рядом. Поднимаю глаза – ого, сам хозяин форта! Круглолицый, плотный, в защитного цвета куртке и штанах, короче, соответствует роли.

– Как дела, Максим? – спрашивает. – Продолжим работу?

Напоминание о работе переносит туда, где стоят мольберты и бюсты и где время сгущается, будто охлажденный кисель. А сгустившееся время – это больно. Пройдя стадию киселя, оно отвердевает, холодеет, превращаясь в жесткий зеркальный лед, и ты, рухнув, разбиваешься об него в кровь. В окровавленном зеркале отражается твое неказистое прошлое, мрачное настоящее, да и будущее (похоже – чудовищное). Или судьба Максима-Хайда отражается в зеркалах, развешанных по стенам? В общем, я напрягаюсь, и меня хлопают по плечу.

– Ладно, до вечера время есть, соберись. Если хочешь – прогуляйся, за ворота выходить не запрещено. Только сопровождающего подыщи.

Разрешение выйти в пустыню (тайгу?) энтузиазма не вызывает. Страх окутывает тело, душу – всю мою сущность, каковая не хочет за ворота, норовя слинять даже отсюда, с безопасного и защищенного двора. Когда-то меня в сердцах обозвали йети, то есть снежным человеком. Реликтовый гоминид (если условиться, что он существует) – дик, одинок, а главное, тщательнейшим образом избегает собратьев по разуму, уходя от них высоко в горы или в лесную чащобу. Так вот я и есть реликт, сознательно отделившийся от мира. Да еще жалкий и трусливый, даже собачьего воя боюсь. Что сделал бы подлинный йети с ничтожным Цезарем?! Порвал бы на лоскуты, а меня из-за шкафа ночью вытаскивали!

До вечера отлеживаюсь, отвернувшись к стене. Встаю, когда солнце касается кромки забора, и приближаюсь к окну. В центре двора та же девушка в дождевике, только теперь на голове капюшон, похоже, в ее мире начался тропический ливень. Каратист отдыхает, присев у древесного ствола, Джекил курит рядом с летней кухней. Выйди – окажешься под перекрестными взглядами, как под огнем, еще и общаться придется. Решившись на выход, по сторонам не смотрю, быстро двигаюсь к сараю, чтобы вскоре за ним скрыться. Обхожу строение, ага, вот и мастерская. Заходить сюда тоже не запрещено, а тогда…

Свет выключен, тут царит полумрак, лишь таинственно мерцают зеркала: где бы ни встал, неизменно увидишь отражение, причем не только свое. Если долго вглядываться в мерцание амальгамы, начнут проявляться смутные абрисы тех, кто за нами наблюдает. Давно наблюдает, пристально, даже странно, что мы им не надоели и нас не стерли с лица земли. Наверное, мы чем-то любопытны, как нам любопытны гады в террариуме. Чтобы не выглядеть гадом, я завешивал зеркала, затем бросил – буквально каждая блестящая поверхность служила замочной скважиной из инобытия. Я лишь мысленно вопил: «Эй вы! Заберите меня отсюда, сил нет лицезреть отстой, что царит вокруг!» А зазеркалье загадочно усмехалось: «Нетушки, сам ищи способ убраться из падшего мира. Найди заветное игольное ушко, просочись туда, где жизнь совершенна и прекрасна!»