Айгунян знал по-русски несколько слов.

— Болит? Работать нет? — спросил он.

Шевчук виновато улыбнулся. Он не хотел лгать.

Исчерпав запас русских слов, доктор сделал серьезное лицо и сказал Онику:

— Головокружение у него. Несомненно, нужно принять. Только пусть не забудет: го-ло-во-кру-же-ние!

— Да, конечно, доктор! — Он не забудет!..

Он перевел Шевчуку наставление доктора, добавив от себя:

— Ну, что тебе еще нужно, Тимка? Чтобы выяснить причину твоих головокружений, не станут же вскрывать тебе череп! Конечно, и ты держись соответствующим образом… Ерунда! Земной шар побольше человеческой головы и то кружится — почему твоя голова не может закружиться?.. Пойдем, я приготовлю тебе хорошее место.

Оник повел Шевчука в палату. Больные не обратили никакого внимания на новичка. Трудно было сказать, кто они такие, из какой страны; были тут люди и с черными, и с рыжими, и с русыми волосами. Но печать мучений, лежавшая на их лицах, была одинакова для всех. На минуту Шевчуку вдруг захотелось отказаться от пребывания рядом с этими людьми, приговоренными, как ему казалось, к смерти. Но Оник так спокойно проходил мимо больных, будто он всегда работал тут, — привык к стонам, к страдающим взглядам, к спертому воздуху в палате. Койка у окна была свободна.

— Вот твоя кровать. Славное местечко, можешь любоваться видом во двор. Там иногда две старушки развешивают белье и, сидя на старых бочках из-под пива, вспоминают грехи молодости. Разве плохо? И у тебя будет время вспомнить свои юные годы, — в этом тебе никто не помешает.

Однако веселое настроение Оника не захватило Шевчука. Он не мог безразлично смотреть на лежавших вокруг несчастных людей, ему было неловко за себя. Зачем он пришел сюда? Работая на улице, он хоть Вволю дышал свежим воздухом, разговаривал со здоровыми людьми, глядел на деревья, на небо и не думал, что чья-то болезнь может передаться ему. А здесь без этих мыслей не проживешь. Вон больной у противоположной стены, все время харкает и задыхается, — наверняка у него туберкулез… Кто-то громко дышит, словно после долгого пробега… По мнению Оника, место у окна самое лучшее, а между тем сосед бредит. Да, зря он послушал Оника, согласился на это добровольное заключение.

Шевчук не мог скрыть своих тягостных мыслей от Оника. Тот даже рассердился.

— Тьфу, глупость какая! Поверь мне, тут не так уж плохо, как ты думаешь… Правда, народ пестрый. Наверное, в Вавилоне не было стольких национальностей, сколько в этой палате. Но разве дело в этом? Видишь вон того человека, который уперся голым локтем в стену? Он — француз. И, должен тебе сказать, первосортный человек. Доктор ему сказал, что я из Советского Союза, — он так обрадовался, словно свояку. Мы с ним долго разговаривали…