— Если они что-то делают, — говорил Оник, — почему и нам не делать? Даже неловко — мы же советские люди!

Шевчук мысленно взвешивал слова товарища, но не спешил соглашаться. По его мнению, лучше было бы добраться до одного из оккупированных районов и присоединиться к партизанам, — там они наверняка принесут больше пользы.

А Оника увлекала мысль связаться с подпольем, действующим на месте. Что такое подполье существует, он уже не сомневался. Только почему-то, поговорив однажды о «прогулке», Айгунян больше не возвращался к этому вопросу. Это удивляло и Шевчука.

И вот неожиданно их позвали в комнату доктора. За столом сидели пятеро: доктор, Вреж, француз из палаты Оника, его сосед — поляк Маргинский и пятый — какой-то грек.

На столе в стеклянной банке пенилось пиво.

Чтобы усадить Оника и Шевчука, придвинули еще кровать. Доктор наполнил стаканы пивом.

— Оник, передай своему другу, что первый стакан мы пьем за его здоровье.

Подняв стакан, Шевчук пошутил:

— Скажи, Оник, доктору, что я в его больнице начинаю заболевать ужасной болезнью — ожирением сердца.

— А ты сообщил ему, что вам предстоит выходить на прогулку? — став серьезным, спросил Айгунян.

— Сообщил, но ему не терпится.

— Спешка плохой помощник в нашем деле.

«О чем он говорит? — подумал Шевчук. — Вообще зачем они тут все собрались?»

Француз потянулся к Шевчуку со своим стаканом, чокнулся и сказал:

— Карашо!.. Москва!..

Передвигая по столу пальцы, он, должно быть, изображал поход Гитлера на Москву. По-актерски изменив лицо, он вдруг стал очень похож на фашистского фюрера. Шагавшие через стол пальцы были, конечно, победоносной немецкой армией. Но вдруг бровь француза полезла кверху, лицо перекосилось в ужасе:

— Москва?!

Француз, добравшись до ребра стола, изобразил отчаяние человека, внезапно оказавшегося на краю пропасти. Затем пальцы зашагали в обратном направлении — на другой край стола, но и там тоже повисли над бездной. Это был второй фронт, который должны были открыть союзники, как поняли все присутствующие. Все от души смеялись веселым ужимкам француза, которыми он сопровождал объяснение.

Шевчуку казалось, что все — и он сам — позабыли, что находятся в плену. До этого он не предполагал, что здесь, в глубоком тылу врага, люди могут так смело посмеяться над фашистами и над их фюрером. Притом тут были не одни советские пленные. В компании малознакомых до этого людей, Шевчук вдруг почувствовал себя как бы в тесной товарищеской среде и ему сразу стало легко и весело. Он понял, что они с Оником не одиноки теперь, что у них есть верные друзья.