Рассказ Гарника был долгим, даже очень долгим, но Петухов набрался терпения и выслушал все до конца. А потом пришел в ярость.

— То, что вы рассказываете, — сказка! Понимаете? Все это из «Тысячи и одной ночи». Посмотрите, какая Шехерезада спустилась к нам на немецком парашюте! Да за кого вы меня принимаете? Ваши фокусы ломаного гроша не стоят, ясно? Что вы плетете чушь: я поехал в Чертково, в Ноейн-Кирхен, в Вену, в Берлин, в Варшаву!.. С дипломатическим паспортом вы путешествовали? Немцы уничтожают сотни тысяч наших людей в лагерях! Как же это вам удалось заполучить у них право свободного передвижения? Шаляпин, что ли, вы? Паразит, даже не стесняется смотреть прямо в глаза!..

Закончив свою раздраженную речь, Петухов уселся и взялся за ручку.

— Ну, что будем писать?

Гарник не знал, что говорить, он только пожал плечами.

— А теперь расскажите, как вас завербовали в фашистскую разведку.

— В диверсионную школу?

— Какой наивный! — усмехнулся Петухов. — Прежде, чем вас взяли в школу, вы должны были проявить себя в каком-либо деле. В каком?

— Я ничего для них не сделал.

Петухов снова положил ручку.

— Так не бывает, понимаете это, Адоян! За ваши красивые глаза вам не позволили бы бродить по всей Европе и окончить командирские курсы. Без каких-либо особых заслуг они вас близко не подпустили бы к диверсантско-шпионской школе. В этом я уверен точно так же, как и в том, что вы сидите здесь, а не в Венском оперном театре. Следовательно, незачем вам упираться. От этого ваше положение не будет легче, уверяю вас. Не лучше ли признаться во всех преступлениях, чтобы хоть немного очиститься от этой грязи?..

Гарник не мог клеветать на себя и приписывать себе поступки, не совершенные им. Он уже признал, что учеба в диверсионно-шпионской школе и спуск по предложению фашистской разведки на советскую землю — само по себе большое преступление перед Родиной. Он признал это, добавив, что хотел доставить Филояна в органы безопасности, но это ему не удалось. Такое показание ни в чем не убеждало Петухова, поскольку Гарник не мог назвать никаких свидетелей. Все, что он говорил следователю, вызывало новые подозрения. Ему не поверили и тогда, когда он рассказал, как с группой товарищей бросил в колодец предателя Бакенбарда. Все это принималось за выдумки. Больше того, Петухов, кажется, был склонен считать этого Бакенбарда за патриота, с которым рассчитались такие продажные шкуры, как Адоян — Апресян.

После этих допросов Адоян возвращался в свою камеру в полном изнеможении. С каждым днем он убеждался, что не сможет оправдаться. Его ждет тяжкое наказание. В процессе допроса Петухов начал обвинять его, как участника в расстреле пятерки и в убийстве Погосяна.