Однако трагедия затмила договор. Около 3000 гугенотов, начиная с их предводителя адмирала Гаспара де Колиньи, погибли в Париже (24–30 августа) и еще 10 000 было убито во Франции в целом в течение трех недель. Для протестантов эта резня была очевидным доказательством католического сговора французской королевской семьи с Филиппом II и папством; они допускали преднамеренное преступление. Поскольку официальные французские отчеты об этих событиях противоречили друг другу, протестантская истерия казалась обоснованной. Известия взбудоражили всю Англию. Епископ Лондона Сэндис посоветовал Сесилу «немедленно отрубить голову шотландской королеве»[639]. В полной панике Елизавета, Сесил и Лестер отправили Киллигру в Шотландию с бессмысленной миссией убедить протестанта графа Мара (регента Шотландии в 1571–1572 годах) принять Марию для суда в Шотландии, «чтобы она больше не подвергала опасности ни Шотландское, ни Английское королевство». Сесил сказал Уолсингему:

За грехи наши Всемогущий Господь дает Дьяволу силу в гонениях на христиан. По этой причине мы должны не только быть бдительны, защищаясь от таких вероломных попыток, какие недавно были допущены во Франции, но и призывать себя к покаянию[640].

За грехи наши Всемогущий Господь дает Дьяволу силу в гонениях на христиан. По этой причине мы должны не только быть бдительны, защищаясь от таких вероломных попыток, какие недавно были допущены во Франции, но и призывать себя к покаянию[640].

То есть Сесил посчитал кровопролитие Божьей карой. Господь через события предупреждал людей о последствиях их грехов. С того времени елизаветинская политика колебалась между собственно политикой и религией, – и это вполне вписывалось в общеевропейские тенденции. Хотя в эпоху Возрождения в основном доминировали династические, рыцарские, коммерческие и личные интересы, полярность конкурирующих вероисповеданий после заключительной сессии Тридентского собора означала, что все политики в большей мере видели себя в качестве воинов, участвующих в мировом сражении Добра со Злом. Концепция «истинной церкви», в которой католики и протестанты расходились диаметрально противоположно, была всеобъемлющей; она обеспечила, что прагматизм был побежден догматизмом, шедшим в обнимку с борьбой и принимавшим гонения как неизбежный компромисс[641].

Внутри самого елизаветинского истеблишмента в 1570-е годы убежденные протестанты последовательно замещали старое поколение тайных советников. Новыми назначенцами стали сэр Уолтер Милдмей, сэр Ральф Сэдлер (отсутствующий советник с самого начала правления), граф Уорик, сэр Томас Смит, сэр Фрэнсис Уолсингем и сэр Генри Сидни (лорд-губернатор Уэльса и лорд-наместник Ирландии). Да, наблюдались и исключения из этого правила: граф Сассекс был прагматиком, а сэр Джеймс Крофт – полукатоликом, он был обязан своим назначением привычке Елизаветы уравновешивать точки зрения. Кроме того, второй фаворит королевы, Кристофер Хаттон, заменивший Ноллиса при дворе на посту капитана стражи, возведенный в рыцарское достоинство и включенный в Тайный совет в 1577 году, имел антипуританские убеждения, причем до такой степени, что в 1573 году сделался объектом покушения с целью убийства. Однако преобладающей силой в Тайном совете после 1572 года были протестанты; даже позиция Хаттона отличалась неоднозначностью. Его антипуританская шкурка была куда жестче внутреннего содержания и частично отражала зависимый статус. Изначально джентльмен-пенсионер[642], который «дотанцевался» до должности и постоянно был должен денег Елизавете, он получил специальное задание атаковать религиозных нонконформистов[643].