Нагрузка на графства вела к административным провалам и противодействию распоряжениям центрального правительства. Однако и следовало ожидать стойкой приверженности к традициям среди джентри (и даже поверхностного конституционного идеализма), учитывая разъедающее воздействие долгой войны, разрушение торговых связей, вспышки чумы (заразу часто привозили солдаты, возвращавшиеся из-за границы), гибель урожая в 1596 и 1597 годах, а также острый экономический кризис. Тем не менее тезис о «сползании в катастрофу» в графствах, вызванном отторжением «местных» джентльменов при дворе, вкупе с разрушением традиционных социально-политических связей, остается недоказанным. Основываясь на аналогиях с личным правлением Карла I и епископскими войнами, иной раз утверждают, что к концу 1590-х годов не получающие жалованья власти графств осознавали несопоставимость тревог и издержек с убывающими наградами за продолжение действий в интересах центрального правительства. В таких обстоятельствах местные магистраты могли либо примкнуть к какой-либо придворной группировке, чтобы обеспечить себе покровительство и необходимое вознаграждение – таким образом отрекаясь от своих корней в графстве; либо сторониться двора ради «чистой» страны (то есть занять негативную «местническую» позицию) – и в этом случае потерять возможность в дальнейшем служить на государственных постах. Однако для правления Елизаветы эта модель анахронична. В 1590-х годах напряженность в отношениях двора со «страной» не была столь идейной, как при Карле I, в большинстве случаев заместители лейтенантов и мировые судьи выражали не более чем усталость от войны и недовольство фискальным бременем. В 1639–1640 годах шерифы, мировые судьи и приходские констебли активно отказывались собирать «корабельные деньги» и другие средства, а заместители лейтенантов были не в состоянии набирать войска, что свидетельствует о массовой враждебности населения к режиму Карла. В 1598–1601 годах, напротив, противодействие требованиям центра на местах оставалось по большей части пассивным, хотя исключения могли встречаться в прибрежных графствах, таких как Норфолк[954].

Однородность тюдоровского правительства тоже препятствовала «сползанию в катастрофу». С 1540-х годов до конца правления Елизаветы от 60 до 90 % придворных, будучи рыцарями или джентльменами королевского двора, одновременно служили членами парламента или мировыми судьями в своих графствах. Роли перекрывались настолько впечатляюще, что следует рассматривать «двор» и «страну» как одних и тех же людей в разное время года[955]. Тем временем Тайный совет оставался жестко структурированным органом: его члены занимали господствующее положение в елизаветинской системе лейтенантства, систематизировавшей отношения двора со страной на основе консультаций. Лорд-лейтенант, получив назначение, собирал местные магистраты и представителей джентри, чтобы обсудить, как уберечь округ «и от опасностей беспорядков и мятежа, и от нападения врагов». Целями были внутренняя оборона и набор для военной службы за границей. Основной принцип состоял в коллективной ответственности – обязанности каждого работать на благо сообщества[956]. К 1596 году, когда Тайный совет пытался взимать «корабельные деньги» на финансирование судов для экспедиции в Кадис, идея общей обязанности уже устарела. Однако ранее такой подход помогал ограничить конфликт и предотвратить чрезмерное использование военного положения. В этом отношении очевидно различие с ситуацией в Ирландии последних лет правления Елизаветы, где консультации игнорировались, а военное положение было нормой.