— Тебе очень хочется, чтобы меж нами что-нибудь было? — спросила госпожа Антонеску.
— Мне хочется правду, — сказала я.
— Я уже устала от этого разговора, — сказала госпожа Антонеску. — Я отвыкла от твоей трескотни, ты ведь была ужасная болтушка, не заткнуть, не остановить, и мне это очень нравилось, но вот теперь я отвыкла и уже устала. Но если тебе так будет спокойнее, тогда да. Да, было.
— Точно? — спросила я.
— Точно, — кивнула госпожа Антонеску. — Гувернантка всегда спит с камердинером.
— И что, вот так вот все годы, которые вы у нас служили?
— Ну да, разумеется, — сказала она.
— А потом? А потом вы встречались? Хотя бы вот в эти зимние месяцы, когда вы у нас уже не служили, а мы вместе с Генрихом приезжали в Штефанбург?
— Нет, разумеется, — сказала она.
— Но почему же разумеется?
— Я же тебе сказала, — госпожа Антонеску даже вытянула вперед левую руку, сделала этакий убеждающий учительский жест, — я же тебе сказала:
Она явно надо мной издевалась. Но я тоже устала.
— Хорошо, понятно, госпожа Антонеску, — сказала я. — Спасибо вам большое. Вот я все узнала, и мне станет спокойней жить. Но я, собственно, не за этим приехала. Тридцатого мая у меня день рождения. — Я достала из сумочки конверт и протянула ей. — Честь имею вас пригласить.
Госпожа Антонеску поблагодарила меня, пообещала, что непременно придет, и потом спросила, как я до нее доехала. Я показала на извозчика, который виднелся сквозь витрину. Госпожа Антонеску сказала, что буквально в ста шагах от нее станция метрополитена. Я сказала, что на метрополитене ездила только один раз в жизни, и она должна это помнить. Она меня, если можно так выразиться, прокатила на метрополитене, и мне ужасно не понравилось. Госпожа Антонеску спросила, почему я не пользуюсь таксомотором, если мне так не нравится подземный поезд. Я пожала плечами.
Действительно, в Штефанбурге с каждым годом таксомоторов становилось все больше, но извозчики все равно не сдавались. Таксомоторы мне тоже не нравились. В них было не так мягко и удобно. Они тряслись, воняли бензином и горячим машинным маслом. Хотя, конечно, через некоторое время извозчики совсем исчезнут. Но пока еще можно побаловаться.
Мы попрощались с госпожой Антонеску, обнялись еще раз.
Она крепко обняла меня за плечи и поцеловала в щеку, еще раз потрепала мой затылок. А я внимательно следила за собой. Я пыталась поймать то чудесное детское чувство, которое было во мне еще совсем недавно при воспоминаниях о госпоже Антонеску. Когда я вспоминала, как она ночью переодевала меня: снимала с меня потную рубашечку и надевала сухую. И вот поди ж ты — не было этого чувства. Оно сохранялось, покуда я вспоминала госпожу Антонеску, а когда через два года встретила ее, так сказать, живьем — эта чудесная детская, мягкая и пахучая любовь совсем пропала. Может быть, вот почему я не разыскивала ее — чтоб сохранить эту память. Ну конечно, я не нарочно так делала. Так само получилось. А вот теперь повстречались, обнялись — и все.