Я сняла ботинок и, натянув чулок до полупрозрачности, убедилась, что у меня совсем не такие ноги. Второй палец длиннее первого — как у Греты, — а мизинец и вовсе чуть торчит вверх. Эх, не быть мне героиней. Ноги не те.

Я ехала и думала, что вот, мол, каких-то три часа назад смеялась над бедным Яковом Марковичем, над его пошлыми и глупыми сновидениями: черный человек с кинжалом выскакивает из шкафа. У-бу-бу-бу!!! Стра-ашно! С ума сойти, лопнуть со смеху… А вот поди ж ты, сама оказалась не сильно умней. Сочинила в уме целый роман про то, как отставленная госпожа Антонеску обнищала, пошла работать на фабрику, живет в грубой и скудной обстановке среди пьяных мужиков и горластых баб, стоит у какой-нибудь швейной машины, а может, вообще у какого-нибудь станка (я, честно говоря, не знала, как эти «станки» выглядят. Но, наверное, что-то тяжелое, громко стучащее и пахнущее гарью). И вот бедная госпожа Антонеску стоит у такого грохочущего «станка» и вспоминает, как мы с нею ловили бабочек, перебрасываясь их латинскими названиями. Господи, какая я дура! Не надо читать современную литературу. Не надо читать никого позднее Шиллера и Гете. Голова идет кругом, и в ней взбухает какой-то бред.

Улица Принцессы Леопольдины оказалась тихой, но не очень. Там было несколько магазинчиков, пивной подвал, кофейня, и вот, пожалуйста, «Мебель Антонеску». Подъезжая, я увидела, что это вполне солидное заведение. Витрина выходит на улицу, а в глубь двора тянется довольно длинный кирпичный лабаз — то ли склад, то ли мастерская. Но в любом случае серьезная фирма. Я подумала, что сыр, колбаса и портвейн, а тем более две плитки шоколада пригодились бы и здесь, но, как говорится, что упало, то пропало. Пускай тезка госпожи Антонеску выпьет и закусит и мужа своего угостит. Я вспомнила, что на ее красной широкой руке было толстое обручальное кольцо. Мужа угостит, детишек покормит. А у меня теперь не было с собой ничего, кроме пригласительного билета.

Я открыла дверь в ателье. Это была очень большая комната, почти что зал, посреди которого крестом стояли восемь стульев. Так называемые венские, они же «тонет». Какой-то очень коротко стриженный человек принес из задней комнаты еще четыре стула (по два в каждой руке) и пристроил их к уже стоящим, так что крест чуть-чуть вырос. Всего стульев стало двенадцать. Не замечая меня, потому что на улице уже начинало темнеть, а под потолком горел только один тусклый матовый шарик, — этот человек снова скрылся и через несколько мгновений вновь появился опять с четырьмя стульями, остановился, задумался, куда их ставить. Поставил их между концами креста. Стулья грохотали. Человек вдруг запел какую-то, кажется, арию из неизвестной мне оперы. Голос был женский. И этот человек была моя госпожа Антонеску. Она была в мужском рабочем комбинезоне. Я бросилась к ней и с размаху обняла ее. Она, кажется, обрадовалась.