— Допустим, — мрачно сказала я. — Он очень хороший, добрый и нелепый человек. В этом ты права. Он нелепый. Не злой и не холодный, не надменный, не горделивый, как еще сказать. Не плохой, в общем. Просто нелепый.

— Ну предположим, — устало сказала мама, облокотившись на стол и чуть вытянув голову ко мне, — но я тут при чем? В сотый раз тебя спрашиваю. А потом он соблазнил твою гувернантку. Ее звали Эмилия. Она была моей подругой.

— Гувернантка? — картинно изумилась я, хотя прекрасно знала от папы, в чем там дело. — Гувернантка была твоей подругой?

— О господи! — застонала мама. — Спрячь свой снобизм, хоть на минуточку! Да, представь себе, подругой. Ну хорошо. Приятельницей. Знакомой, так тебя устраивает? Мы с ней часто встречались в поэтическом салоне. Очень милая и совсем не богатая. И я, столь удачно выйдя замуж и родив дочь, то есть тебя, взяла ее к себе. Наверное, твоему отцу это доставляло большое удовольствие: не просто что это была новая и довольно красивая молодая женщина, но и то, — мама даже с некоторой ненавистью скрипнула зубами, — что она была моей подругой, а также твоей гувернанткой. Он вел себя с ней совершенно ужасно. Он отпускал камердинера и велел ей, к примеру, принести себе воды, когда он, полуголый, делал гимнастические упражнения, заставлял ее набивать себе папиросы, поправлять галстук и все такое прочее.

— Но ведь она же была твоей подругой? — спросила я. — Выходит, она была тоже подловатая барышня?

— Не знаю, — сказала мама. — Человек слаб. В общем, она забеременела, и он ее рассчитал. Вот так презрительно, по-барски. Ей-богу, я была готова надавать ему пощечин — и за себя, и за нее. Но, когда она уезжала, она вдруг — я-то думала, она у меня прощения попросит, — она вдруг этак горделиво заявила, что твой папочка выдал ей деньги на первое время и обещал содержать ее ребенка вплоть до совершеннолетия. А ежели он окажется мальчиком и при этом сподобится поступить в университет, то вплоть до окончания университета. И вот тут я поняла, дорогая моя Далли, что сил у меня больше нет. Ты поняла? Нет, ты скажи — ты поняла?

Я поняла только одно — что папа мне рассказывал ту историю с гувернанткой совершенно по-другому. Что эта самая гувернантка, Эмилия, нагло, напористо и открыто соблазняла его, чуть ли не зажимала в дверях, чуть ли не притискивала своей пышной грудью к стене, задирала при нем юбку, и именно поэтому, не желая терпеть это пошлое бесстыдство, он ее рассчитал. А мама обиделась за подружку, которая пять лет дармоедствовала в имении и обхамила папу и фактически сама хлопнула дверью. Или он сказал маме «пошла вон!», ну да какая разница. Но, честное слово, мне уже было неинтересно, кто из них говорит правду, а кто врет. Скорее всего, врали оба. А что там было на самом деле, они, наверное, и сами не знают.