XXIX

— Как ты здесь оказалась? — спросила мама. — Ты специально ко мне приехала? — Нет, — сказала я. — Просто так. Проходила мимо, решила зайти. А ты почему никогда ко мне не зайдешь?

Мама засмеялась, потом равнодушно пожала плечами, потом вдруг помрачнела, потом улыбнулась снова. Я внимательно смотрела, как меняется выражение ее лица. Мне казалось, что она делает это нарочно. Я вспомнила фотографии, где она была в китайском гриме и с китайской прической.

— Меня никто не приглашал, — сказала мама.

— Но ты меня тоже не приглашала, а я пришла.

— Это другое, — сказала мама.

— Ну прямо уж. Дочь к матери, мать к дочери — какая разница? Папа, скажу по секрету, был бы в восторге. Да и какие тут секреты, ты сама знаешь. Он так тебя любит.

— Как это он меня любит? — пожала плечами мама и опять усмехнулась.

Я решила, что хватит паясничать, и сказала со всей серьезностью, на которую только была способна в это утро:

— Очень любит. Просто обожает. Больше жизни.

Князь Габриэль тем временем окончательно проснулся или сделал вид, что проснулся. Во всяком случае помотал головой, протер глаза, смешно пофыркал и сказал, зевая и тайком потягиваясь, вытянув руки вдоль тела, сжимая и разжимая кулаки:

— Графиня, я, с вашего позволения, пойду наверх. Посплю там. Прощай, сестричка! — это он уже мне сказал.

— Боже, милый мой, — сказала мама, — мы тебя разбудили. Прости меня. Мне так хотелось, чтобы ты подремал на воздухе после такой ужасной ночи. А здесь сухо и тепло.

— Тогда лучше, может быть, я пойду? — спросила я.

— Что ты, что ты, — сказал Габриэль. Встал, потрепал меня по плечу и двинулся к дому.

— Минутку, — сказала мама. — Далли, подожди меня минутку.

И пошла за ним.

Что, он не мог сам дойти до дома? Ага, наверное, она почему-то хотела проследить и убедиться. А может быть, она даже запирала его в квартире. Если поверить всему, что рассказывал Фишер, наверное, так оно и есть. Господи, зачем я связалась с этими людьми? Зачем только подобрала этот проклятый кошелек? Но теперь уже все.

— Ты что, запираешь его в квартире? — спросила я маму, когда она вернулась и снова уселась в соломенное кресло.

— Да, конечно, — ответила она безо всякого смущения. — А как же иначе?