— Прекрасно, — сказал папа. — Значит, нужно всего лишь найти место, откуда не ждешь беды, и именно там поставить, образно выражаясь, сторожей. Именно там расставить всякие, так сказать, посты и караулы!

— Э, нет, господин Тальницки, — возразил профессор, — как только мы найдем такое неожиданное место и обратим на него свое внимание — оно тут же превратится в место ожидания. А значит, хитрая беда ударит из другого, из неожиданного угла.

— Ловко вы меня, — сказал папа.

— Нет, — сказал профессор. — Это ловко она нас всех.

— Кто она? — не понял папа.

— Беда, — пояснил профессор. — Война или революция. Вы знаете, господин Тальницки, какое общее свойство всех революций? Английской? Французской? Европейской сорок восьмого года? Парижского бунта, так называемой Коммуны? И самой последней — русской? У всех этих столь разных революций есть одно важнейшее общее свойство — вы, наверное, сами знаете какое.

— Вы меня заинтриговали, профессор, — сказал папа.

— Все революции всегда начинаются неожиданно, — сказал тот и засмеялся. — Они начинаются вдруг, непонятно из-за чего. — Профессор засмеялся еще громче, и старушка в коридоре зашевелилась и настороженно поглядела в сторону двери. — Хотя тут нет ничего смешного, — добавил профессор, и старушка успокоилась. — Это лишь показывает ограниченность наших способностей предугадать.

— Оно и к лучшему, — сказал папа.

— Вы полагаете? — спросил профессор. — Мне кажется, наоборот. Было бы очень полезно знать, когда начнется следующая война. Государству — чтобы успеть провести перевооружение армии, а мирным обывателям — чтобы собрать пожитки и уехать из тех мест, где будут самые упорные бои. Но вернемся к нациям, — продолжал профессор. — Да, мы верили в торжество цивилизации и мира. Вот русский царь собрал конференцию в Гааге с прекрасным, благороднейшим предложением — разоружиться. Не тратить безумные деньги на линкоры и бронепоезда, на артиллерию и боевые дирижабли. Ему не поверили.

— Русским почему-то не доверяют, — сказал папа. — Считается, что у русских камень за пазухой.

— Не в том дело, — сказал профессор. — Если бы это предложил наш кайзер, или английский король, или президент Франции — ему бы тоже не поверили. Потому что вся европейская общность рухнула, когда возникли нации. Это страшное слово «национальность»! — сказал профессор. — Не знаю, слово тут виновато или что-нибудь еще, но повторяю: европейские нации превратились в племена. Единство Европы было возможно — и оно реально существовало, дорогой господин Тальницки, — когда Германия была разделена на два десятка княжеств, а Италия на разные королевства и области.