— Какое дело? — Мама пожала плечами.

— Ну, папа мне рассказывал, что эта Эмилия сама его довольно нахально соблазняла. Ему кажется, что по твоему наущению. Потому что уж очень откровенно. И поэтому он ее выгнал. Чтоб греха не было. И вот тут-то и начались ваша главная ссора и развод. В смысле разъезд. Вы ведь по закону муж и жена? Кстати, — сказала я, — если вы по закону муж и жена, то, возможно, я тоже имею какие-то права на вас обоих? Как ты думаешь, если я обращусь в городской суд или в полицию, я имею право требовать, чтобы мою законную мать, законную жену моего отца, подвергли принудительному приводу на день рождения дочери?

— Ты неисправима, — сказала мама. — Ты и твой папа. Вы неисправимы. Вы живете в мире злобных фантазий. Но при этом… — Она встала, подхватив с табуретки этюдник, и шагнула ко мне. — Но при этом я очень тебя люблю, моя милая, моя родненькая, моя бедная, бедная, бедная, бедная Далли!

И вдруг обняла меня горячо и крепко, сначала только левой рукой, а потом уронила этюдник и просто вцепилась в меня обеими руками. Она не целовала меня, а просто прижималась ко мне, гладила меня по спине и, кажется, даже плакала, потому что все ее тело вздрагивало.

Потом вдруг разжала объятия, отступила на шаг. От удара об землю этюдник раскрылся: оттуда выскочили кисточки и карандаши. Я нагнулась, чтобы помочь, но мама дернула меня за плечо и сказала:

— Иди, иди. Я сама.

— Мама, — сказала я, нарочно садясь на землю и медленно складывая кисточки на место в длинные деревянные желобки, — мама, — сказала я, глядя сверху вниз, — а я — папина дочка?

— Тьфу, — выдохнула мама, — как вы оба мне надоели!

— Ага, — сказала я, — понятно.

— Нет, — сказала мама, — в смысле да. Конечно, папина. Опять этот мир жестоких фантазий. Твоему папе всегда что-то казалось. Не обращай внимания. Выброси из головы. Все. Вставай.

Она протянула мне руку.

Я поднялась, взяла с земли разобранный этюдник, снова застегнула его.

— Значит, не придешь на день рождения? — спросила я.

— Я подумаю, — сказала мама. — Поцелуй меня и иди. Днем здесь полно извозчиков. У тебя деньги есть?

— Да, спасибо, — сказала я, поцеловала ее в щеку, повернулась, пошла по мощеной дорожке.

Когда я ехала домой, внимательно смотрела на встречные коляски и автомобили. Мне почему-то казалось, что я должна встретить Отто Фишера и Петера. Но нет, прошло слишком мало времени, и потом я точно не знала, какие у них там «разные дела». Хотя догадывалась.

Конечно, мне не терпелось заехать на улицу Гайдна. Конечно, не подходить к тому окну, а просто зайти в дом, поздороваться со швейцаром, спросить, надо ли платить за дрова в летние месяцы, и таким манером что-то само собой должно было выясниться. Швейцар бы сказал: «Ах, барышня, у нас тут такое было! Полиция приезжала, сыщики, карета скорой помощи». Или просто увидеть полицейскую машину около дверей, проехать еще пару домов вверх по улице Гайдна, развернуться и как ни в чем не бывало поехать обратно. Или, наоборот, убедиться, что там полная тишь и гладь. Никто ничего не знает. Не видел и не слышал. Это тоже о многом говорит. Но на улицу Гайдна я ехать струсила, если сказать честно. Риск был явно не оправдан. Тем более что револьвер у меня был с собой. Ну, допустим, я протерла ствол, но пуля-то все равно та же самая. Ну его к черту!