— Фрау Дрекслер! — закричал папа, подошел к двери и раскрыл ее. — Фрау Дрекслер, идите к нам!

— Иди к нам! — подтвердил профессор. — Мы сегодня обедаем у господина Тальницки.

Жена профессора безропотно поднялась и вошла в мою комнату, где шел разговор.

— А вот сейчас, — сказал папа, — а вот сейчас мы потихонечку перейдем в гостиную.

Он встал и рукой показал дорогу. Жена профессора взяла мужа под руку и повела вслед за папой. Я замыкала процессию. Мы уселись на диванах.

— Сигару? — предложил папа.

— Перед обедом? — улыбнулся профессор.

— Ах да, извините, — улыбнулся папа. — Может быть, аперитив? Рюмочку коньяку?

— Благодарю, — сказал профессор. — Маленькую рюмочку. Только если можно, не коньяку, а водки, но совсем маленькую.

Папа покрутил головой, хотел было позвать Генриха, но сообразил, что Генриха он только что услал в ресторан. А звать для такого случая горничную он не захотел. Не дело горничной подавать господам напитки.

Поэтому папа с выражением благородного подвига на лице — мне даже смешно стало на это смотреть: на лице его была нарисована журнальная картинка под названием «Принц Уэльский в холерном бараке» — и вот так, с выражением щедрости, скромности, великодушия и готовности послужить малым сим, едва ли не «омыть ноги апостолам», папа возился у буфета, выставляя на серебряный поднос рюмки, наливая крохотную стопочку водки для профессора и немного коньяка для себя. И потом, торжественно улыбаясь, поставил все это на одноногий гостиный столик, стоявший как раз у дивана, на котором сидели профессор и его жена.

Фрау Дрекслер вложила стопку в пальцы своего мужа.

— А вам, фрау Дрекслер? — спросил папа. — Может быть, ликера, коньяку, портвейна?

— Благодарю, нет, — сказала старушка.

— Ваше здоровье, профессор, — сказал папа, осторожно касаясь своим коньячным бокалом хрустальной стопки, которую держал в своих руках профессор.

— Ваше здоровье! — ответил тот.

— По-русски! — сказал папа. — Пьем, чокаясь. Мне нравится этот обычай. Откуда он взялся, профессор, не знаете?

— Совершенно точно, что из феодальной старины. Но объяснений много, и все они какие-то неубедительные. Кстати, господин Тальницки, у вас не найдется какого-нибудь орешка или сухарика заесть водку?

— Секундочку, — сказал папа и с тем же выражением жертвенного благородства пошел к буфету.