– Не хочешь признаваться. Сейчас пройдусь по тебе ремнём, мигом признаешься.

…И какой ремень, из бычьей кожи. Не ремень, кинжал…

Муслим, так и не вытащил свой ремень из бычьей кожи. Ограничился пощёчиной:

– Не бей, братец Муслим, не бей! Богом заклинаю, не бей! – умоляла невеста, и рука Муслима немела, цепенела.

Муслим оттолкнул невесту.

– Если я ещё раз услышу!

– Если еще раз! Ещё раз!

И вдруг он навзрыд заплакал. И так, не переставая плакать, вышел из комнаты, перелез через забор, спустился в свой двор.

Но ещё долго не мог успокоиться.

Сколько лет прошло с того дня, а он до сих пор успокоиться не может.

Постарели мы, брат мой, постарели, и ты, Муслим постарел, и эта невеста постарела, и тутовое дерево постарело.

Эта женщина всех нас состарила!..

Муслим киши в прошлом году срезал тутовое дерево. Она стало совсем трухлявым.

От дяди осталось только это тутовое дерево, остальные деревья он посадил сам. Может быть, поэтому эта женщина сидела около стены, там, где когда-то росло тутовое дерево.

Каждый раз, когда Муслим киши тесал камень, она, волоча свои опухшие ноги, выходила из дома, садилась под окном, где когда-то было тутовое дерево, облокачивалась о стену.

И всё смотрела на Муслима.

Смотрела, смотрела.

Муслим киши взобрался на груду камней, которая лежала у каменного забора.

– Сестрица Чимназ!.. Сестрица Чимназ!

Тётушка Чимназ медленно вышла за порог, посмотрела из-за забора.