Отец дяди, рассказал сыну, тот Муслиму. Запечатлелось и передаётся из поколения в поколение. То, что не вмещается в обыденные представления.
Женщина должна быть женщиной, а не опорой дома, не его хлебом, не его водой.
Женщина должна быть женщиной, остальное пустые слова.
…Arvad gərək arvad ola, a gədə, dirək-mirək boş sözdü…
Что это означает? Только то, что это касается только тех женщин, лица которых светились, когда на них падали лучи солнца, платье которых шелестело, когда их овевал ветер.
Можно что-то добавить или ничего добавить невозможно. Трудно сказать.
Может быть только то, что в слово «arvad» (женщина) трудно вместить такие разные смыслы, как жена, баба, и, собственно, женщина. Об этом мне уже приходилось писать, придётся ещё.
И ещё о том, что две эти женщины, которые
Наконец, ещё об одной женщине. О дядиной дочери. Жене Муслима.
Так и оставшейся безымянной, практически до конца повести. Пока не стала она старой, пока мы не узнали, что её звали Чимназ.
Для меня это главный смысл повести. Его нерв, его боль.
Понимаю, всё зависит от ракурса.
Можно вообразить такое «кино». Главный герой Муслим, Муслим киши.
Там за забором, – пока невысокий можно перешагнуть, – она,
Пытаясь отгородиться от той, которая там за забором, недостижимая, недоступная, ты начинаешь возводить каменный забор. Так камень за камнем. Чем больше искушение, тем выше забор. А здесь, по эту сторону забора проходит твоя жизнь, унылая, постылая. Дядина дочь, амигызы, становится твоей женой. Когда это произошло, как произошло, ты даже толком не помнишь.
Назвать это интимностью, или как-то иначе, язык не поворачивается, даже до поцелуя дело не доходило. Всё обыденно, уныло и постыло. Родились дети, вернее один ребёнок, остальные покинули этот мир, уже в утробе матери. Потом жена заболела, что-то произошло с кровью, дурная кровь. Пришлось ставить пиявки. Они высасывали дурную кровь, сами погибали. Жена так и не выздоровела. Умерла.
Ты решил, что мир, наконец, от неё освободился.
Что мир ожил.