По крайней мере, так считает незримый хор, особенно когда смотрит со стороны.

Мужчины доминируют в этом мире. Они на авансцене, они за авансценой, они определяют, что правильно, а что неправильно.

Но однажды у писателя, мужчины, вырывается странное признание:

«в тот год, сколько женщин было вокруг, куда не глянешь одни только женщины, земля была переполнена женщинами».

Далее выясняется, что дело не в том, какой это год а в том, что происходит с человеком, кровь кипит, вот и кажется, что кругом одни женщины.

Посмотришь на дорогу, по ней идёт женщина, посмотришь на реку, там женщина полощет бельё. Куда и на что бы ни посмотрел, всюду видишь женщину.

Вот и весь ответ.

Нет, не всё так просто. Оказывается дело не только в том, что возраст, не только в том, что кровь кипит, не только в том, что говорим «женщина», а вновь подразумеваем «мужчина».

Выясняется, что в этом селе (только в этом селе?) всё измерялось женщиной («bu kənddə hər şeyi arvadnan ölçürdülər, arvadı hər şeynən ölçürdülər»). Это ироническое признание в том, что мужчины этого села могут думать одно, а делать другое, одному мерилу следовать в голове, другому в реальной жизни.

Ещё неизвестно, что здесь назвать бытом, а что бытиём.

Жизнь давно изменилась, но правила приличия не позволяют в этом признаться.

Мужчина давно перестал быть мерилом всех вещей, как человек у Протагора.

Но признаваться в этом опасно. Может рухнуть остов жизни.

Симметрично двум настоящим мужчинам, «киши», есть в этом селе две настоящие женщины.

Это мать Муслима.

Это невеста дядиного сына.

Это женщины, настоящие женщины. Что это означает неведомо самому автору, неведомо Муслиму, дяде, отцу дяди, неведомо другим.