Жена умерла. Взобрался на груду камней у высокого каменного забора. Позвал соседку, невесту дядиного сына. Боялся посмотреть на неё. Услышал крик невестки. Понял то, о чём всегда знал. Заплакал. Спустился с груды камней. Пошёл по селу. Продолжая плакать.

Плакал о жене?

Плакал о себе?

Плакал и о ней, и о себе?

Ключевое слово «киши», мужчина, не просто пол, не просто возраст. Что-то другое, как дамоклов меч, как вечный бич. Приходиться следовать правилам, которые установили предки, стыдно не следовать, но ничего не получается.

Остаётся только горечь. Как итог всей жизни.

В повести «Камень» двое (трое?) настоящих мужчин, которых можно назвать «киши». В том значении, в каком понимают «киши» в селе.

Отец Муслима. Тот, кто мужчина, а не человек, волк, а не человек, «джанавар», а не человек. Захватчик, не знающий, что такое милость и сострадание. Мужчина.

И ещё мясник Газанфар, у которого постоянно в руках нож, потому что каждый день приходится разделывать тушу барана. Был мужчиной, а потом не стал. На него пришла похоронка, а он явился в село. Не следовало ему возвращаться, знал ведь, что происходило в селе.

Возвратился, поступил не как мужчина.

Есть ещё третий, цирюльник Абиль. Не был мужчиной. Точил, точил свою бритву, а для чего точил, так никто и не узнал. А потом стал мужчиной, понял для чего точил бритву.

Умер, но сохранил свою поруганную честь.

Допустим, что эти двое – или трое, мужчины, а остальные?

Они как незримый хор. Они постоянно на авансцене, даже если их не видно. Мы слышим их голоса, даже если они ничего не говорят.

Женщин нет. Вернее они существуют, как бы на двух уровнях. На одном уровне, они не сами по себе, они мерило мужской чести. На другом уровне, их повседневная жизнь, быт, хлопоты по дому. Они есть, и их нет.

То, что относится к смыслу жизни, к бытию, дело мужчин, остальное быт, дело женщин.