Три повести пытаются, если не распахнуть «закрытую дверь», то не прятаться за лицемерную завесу.

В «Звуке свирели» мужчины бьются на смерть друг с другом, не понимая, что обречены на вымирание.

Обречены временем, в котором властвует «истребительный батальон». Обречены временем, в котором люди боятся признаться, что у «Искендера есть рога». Обречены уничтожать друг друга, если смирятся с «истребительным батальоном», и будут бояться признаться, что у «Искендера есть рога».

Обречены, если не вызволят из заточения Сурьмлённую Сёйли. Не понимая, что Сурьмлённая Сёйли, прежде всего, женщина, а это больше, чем жена и мать.

Не понимая, что только восторгаясь Сурьмлённой Сёйли, как когда-то древние греки Прекрасной Еленой[957], они смогут вызволить из заточения самих себя.

Не понимая, что без этого вызволения, они никогда не справятся ни с «истребительным батальоном», ни с «Искендером, у которого есть рога.

Обречены, если раньше времени не подвергнут заточению Маленькую Нису. Если не запомнят, если не станут культивировать, не дадут ему прорастать в культуру, тот внезапный восторг перед молодым девичьим телом, который на мгновенье заставил их забыть о «лицемерных завесах».

Если этот восторг сумеет разрушить ханжеские бастионы.

В «И не было лучше брата» старший брат долгое время будет умиляться жизнью пчёл, их незыблемым порядком жизни, их «самоотверженностью», в ещё большей степени умиляясь самим собой, «самоотверженно» поддерживающим незыблемый порядок среди людей.

Этот «порядок жизни» «отдалённого района» будет восприниматься им как единственно возможный. Нарушение этого порядка в неведомой ему стране, в которой он никогда не был, и никогда не будет, в которой мужчины и женщины позволяют себе купаться вместе, будет восприниматься им как светопреставление. И единственный способ остановить «порчу мира», немедленно наказать этих людей, или, по меньшей степени, посадить их в тюрьму. Женщин отдельно, мужчин отдельно, чтобы даже запах не мог проникнуть сквозь непроходимые стены.

И он не сможет понять, как могло случиться, что сумеет его ослушаться самый близкий и родной ему человек, его младший брат. Как он мог ослушаться, ведь старший брат думал не о себе, о чести семьи, о предустановленном порядке жизни их улицы, их «отдалённого района», которому должны следовать все люди на земле. Если понимают, что такое правила приличия.

И он не сможет понять, что его самоотверженность немедленно превращается в прямую агрессию, если из мира изъять его спонтанность, его непредсказуемость, его свободу. И во многом, эту спонтанность, эту непредсказуемость олицетворяет женщина, и то, что происходило и происходит между мужчиной и женщиной.