Из-за гряды торосов на севере вынырнули две знакомые фигуры. Это Миляев и Петров.

-  Как успехи, бояре? - спросил Курко, яростно оттирая замерзший нос.

-  Порядок, - сказал Петров. - Мы побродили, побродили и наткнулись на отличное поле годовалого льда. Наверное, метров пятьсот в длину, если не больше.

-  Нас тоже можете поздравить, - сказал Зяма. - Мы тоже нашли неплохое поле, и тоже с полтыщи метров.

-  Вот уж не было ни гроша, и вдруг алтын, - просипел Миляев.

-  Все бы хорошо, - заметил Курко, - да уж больно далеко от лагеря.

-  А газик на что? - сказал я и, засунув в рот трубку, глубоко затянулся дымом.

Мы возвращались домой с хорошими вестями. Но после многочасовой "прогулки" мы так промерзли и утомились, что долго не могли согреться ни чаем, ни стопками коньяка, преподнесенного нам в награду за успех Михаил Михайловичем.

На следующее утро, едва рассвело, Комаров в сопровождении Петрова и Гудковича отправился "взглянуть наметанным глазом" на наши находки. А остальные, вооружившись лопатами, занялись ремонтом дороги в старый лагерь. Ее сильно перемело, а ветер превратил надувы в столь плотную массу, что ее не брала никакая лопата. Пришлось возвращаться в палатку за ножовками. Только с их помощью удалось пропилить сугробы.

Стало смеркаться, аэродромщики все не появлялись. Дежурный выпустил три ракеты, но ответного сигнала не последовало. Хотя все были измучены до крайности, беспокойство о товарищах заставило нас подняться на ноги. Мы снова натянули свои обледеневшие шубы и гурьбой двинулись в направлении аэродрома. Вся троица повстречалась в 300 метрах от палаток. Они застыли от ветра и холода, устали и поморозились. Особенно Зяма. Щеки и нос у него побелели и потеряли чувствительность. Пришлось уложить его на койку и долго оттирать их шерстяной перчаткой, пока они не приняли нормальной окраски.

А ночью запуржило. Чтобы не подвергать людей риску, Сомов отменил все наружные работы и посоветовал воспользоваться передышкой и заняться починкой обмундирования, которое изрядно истрепалось, ремонтом приборов и другими хозяйственными делами. Дмитриев принялся чистить карабин, то и дело меняя тряпки, принимавшие коричневую окраску от ржавчины, покрывшей ствол.

Сомов, положив на колени рабочий журнал, что-то писал. Время от времени он откладывал карандаш и, откинув голову, застывал в задумчивости, отрешенным взглядом уставившись в светлый круг иллюминатора. Я принялся приводить в порядок дневник, который запустил со дня "великого торошения".

К вечеру 28 февраля ветер стал понемногу стихать, и 1 марта встретило нас тихой, морозной, солнечной погодой.