Аня поняла, что закусила губу и готова разреветься. Она торопливо расцепила пальцы, приладив пластыри на место, и вернулась к звездочкам. Зажмурилась, припоминая, как и зачем там было – и вдруг с ошарашившей ясностью поняла, что автор, которому Аня из суеверной, похоже, боязливости отказывала в праве носить какое бы то ни было имя, неважно, придуманное им самим или назначенное ею, – чего не назовешь, то не откликнется, да и не существует, быть может, – так вот, неумелый автор просто пытался показать, как «Он» рефлексирует, зажатый желанием убивать несчастных, страхом быть пойманным и каким-то еще обстоятельством, которое, Аня теперь была почти уверена, несколько раз называлось одним и тем же корявым, тупым, но одинаковым термином, вроде отталкивающимся от вполне устоявшего «обстоятельства непреодолимой силы». Точно, вспомнила она, «временно непреодоленное веление». По ходу чтения Аня принимала это за дебильную фигуру речи, означающую как раз то страсть убивать, то препятствия, мешавшие этой страсти.

«Пока не перескажешь, не поймешь», твердила мама, когда Аня жаловалась, что не понимает заданные на лето тексты. Пересказывать Аня не соглашалось, кринж это, но мама, похоже, и тут была права. Пересказ поганой рукописи в виде синопсиса ясно показал Ане, что под «непреодоленным велением» понимались именно что веления, приказы, которые протагонист от кого-то получал по ходу почти всего сюжета, и которые всё меньше нравились ему и всё меньше им учитывались. А потом были преодолены, так получается?

Аня полистала синопсис, еще пожмурилась, напрягаясь так, что затылку стало больно, но определенного ответа так и не нашла. Возможно, потому, что его не было в рукописи. Которая, еще раз возможно, оттого или для того и была столь невнятной в середке, что сам автор пытался этот момент обойти стороной.

Важно не то, что он написал или хотел написать, поняла Аня, обмерев настолько, что отложила телефон, чтобы не выронить. Хотел он написать, чтобы было красиво и умно, только в убийствах нет ничего красивого и умного. И писал он как уж умел – кринжовую дрянь, выделенную, как гной, неразвитым мозгом, заточенным только на то, чтобы убивать и избегать наказания за это, как внешнего, со стороны полиции, прокуратуры, суда и общества в целом, так и внутреннего: совести, инстинкта самосохранения или что там у него их заменяет. Что-то заменяет, раз навалял такую антиисповедь, и заменяет паршиво, раз эта антиисповедь не подтолкнула его ни к чему новому, кроме того, чтобы убивать снова и теперь уже всех подряд.