Аня, естественно, не спорила, но ни в коем случае и не соглашалась, а указывала на мелкие помехи вроде отсутствия денег и образования при очень перспективной, с другой стороны, возможности роста в «Пламени». А мама улыбалась радостно и гордо, вглядываясь в Аню такими же близорукими глазами, и тут же губы ее начинали кривиться, и она горестно шептала: «Какого роста, когда у вас там убийца шастает», и приходилось снова и снова придумывать, как успокоить ее, а заодно себя, в то же время не отходя далеко от необходимости быть начеку и на самом деле, наверное, притаиться где-нибудь хотя бы на пару недель.

Выбрав момент, Аня пошла пристраивать на вешалку куртку и мамино пальто, которые последние минуты тискала в руках, изнемогая от жары: сгибы локтей, спина и затылок были совсем мокрыми, свитер-то она не сняла, – и покосившись, не видит ли мама, по возможности бесшумно заперла дверь на оба замка и накинула цепочку, которой не пользовалась, наверное, со второго класса.

На обратном пути она споткнулась о клетчатую сумку, которую, оказывается, обронила на пороге зала, и бодро спросила:

– Мам, ты сильно голодная? Я завтра роллы хотела сделать, за ночь рыба подсолится как раз, но если хочешь, можем совсем по-японски, сырую нарубить прямо сейчас.

– Ну вот еще не хватало, – сказала мама, решительно встала и, подсучивая рукава, двинулась в ванную. – Для этих ваших сыроедений я старовата, но чтобы дорогая гостья в первый вечер сама и себя, и меня кормила – это я еще не настолько старуха. Сейчас крылышки сделаю, как любишь, купила по пути. Сумку мою тащи из прихожей.

Аня повиновалась, бормоча: «Кста-ати, где твои крылья, которые нравились мне». Когда мама вышла, переодевшись в домашнее, крылышки уже были сполоснуты и разложены на бумажном полотенце, а Аня колдовала над панировкой.

– Шеу, усё у порядке, – довольно сообщила мама. – Из журнала выгонят – ресторан откроешь.

Было бы откуда выгонять, подумала Аня, пытаясь задорно улыбнуться. Самой себя выгонять придется. В журнале, считай, и нет никого, да и вообще во всём здании живых – Паша да, возможно, Юля. Вот и все, кто мне дорог, это если Софьи не считать.

Господи.

– Ань, ты что? – спросила мама с тревогой.

– Мамуль, я сейчас, забыла совсем, тут срочно надо, – забормотала Аня, поспешно отирая руки и отползая в угол с выхваченным из кармана телефоном.

Мама смотрела на нее с растущим беспокойством, но Аня не обращала внимания.

Софья ответила почти сразу и с некоторым беспокойством, суть которого Аня поняла лишь после пары наводящих вопросов. Софья наконец отринула мысли о менаже, твердо, безоглядно и навсегда определилась с сердечной привязанностью с юрфака и почти уже увлекла эту привязанность в освободившуюся квартиру, когда выяснилось, что богатые родственники привязанности умчались на курорт почти до Нового года, оставив роскошную четырехкомнатную хату с роскошным же стаффордширским терьером на попечение привязанности, – так что теперь Софья, веселая и счастливая, мчится вместе с привязанностью навстречу развлечениям в самых разных стилях, и опасается, что Ане, не знающей радости этих стилей, потребовалось что-то срочное из съемной квартиры. Аня поспешила ее успокоить, с трудом отделалась от встречной пачки вопросов, восклицаний и эмодзи, и написала Паше и Юле.