Бедная мисс Гаррисон начала оправдываться.

Вдруг веселый голос раздался в комнате:

— Что за сборище такое? Мамаша с дочкой так заняты, что отца не замечают… Хорошо! Нечего сказать!.. Ну, выбрала ты себе брошь? — обратился красивый, изящный господин лет сорока, подходя к жене и мимоходом весело здороваясь с англичанкой. — Да что это за слезы?..

— Вот, я думаю, эту, — сказала Екатерина Николаевна, показывая мужу сапфировую брошь с крупными брильянтами. — Эта хороша будет… к темно-синему бархату!.. — И, будто не придавая особенной важности своим словам, она добавила: — Да! Вот слезы! Представь себе, — беду натворила, да еще какую! Это она перед тобой виновата. Я надеюсь, впрочем, что все обойдется благополучно. Представь… она пригласила сегодня к обеду и на елку Братьэ!

Наступило молчание.

Бурнашов, не на шутку удивленный, взглянул на жену, потом на дочь.

Мисс Гаррисон бесшумно вышла из комнаты.

Долли, невыразимо страдая, крепче и крепче прижималась к плечу матери, удерживая слезы и не замечая тех взглядов, которыми обменивались родители, и той улыбки, которая появилась на губах Екатерины Николаевны.

— Как же это ты? — раздался наконец голос Бурнашова. — Разве дети смеют приглашать без позволения? А-а?.. Что-о?.. Нет, то-то нет!.. Взгляни на меня, нечего портить платья матери… Да как тебе это на ум пришло?.. Non, et toi tu souris…[857] — обратился Бурнашов к жене. Он, видимо, начинал раздражаться. — C’est vraiment impossible!..[858] И как это Гаррисон допустила! А та где?.. Алида?.. Две гувернантки… В самом деле… Это невозможно!..

Бурнашов в досаде наморщил лоб и махнул рукою.

Екатерина Николаевна беспомощно пожала плечами. Улыбка не исчезла с ее губ.

— Ну, что ж, ему объяснили?.. Я не могу его допустить… Да и места нет за столом… — продолжал Бурнашов, все более и более возвышая голос. — Это Бог знает что!.. Надо послать к нему!.. Напиши письмо… Вот я всегда говорил, что твоя Алида ни за чем не смотрит… Кто там? — крикнул он с сердцем, слыша стук в дверь и прерывая начавшую что-то объяснять жену.

— Алексей Степанович, вам письмо от… (послышался голос камердинера, и камердинер назвал, от кого было письмо).

Бурнашов не то вздрогнул, не то встрепенулся всем существом. Письмо было от того, для кого делался обед.

«Отказ!.. Не приедет!..» — мелькнула у него та же мысль, как и у жены, и он, невольно переглянувшись с Екатериной Николаевной и потом тщательно избегая встретиться с нею глазами, старался казаться равнодушным, подошел к двери, приотворил ее и стал читать письмо.

Екатерина Николаевна с беспокойством, зная, как отказ повлияет на мужа, глядела на него, а Долли, почувствовав, что происходит нечто особенное, что мать ее, за минуту вся поглощенная ее проделкой и желанием спасти ее от гнева отца и наказания, теперь точно забыла ее, Долли, и ее вину, и озабочена чем-то другим, — приподняла голову и одним глазком стала смотреть на отца.