– За это можно, – согласилась она. – Хотя и очень грустно. Это вот – «мимолетный эпизод…»

Мы неторопясь допили коктейль, пробыв в зале в общей сложности не больше получаса.

– Ну что, в танцзал? – взглянула она на часы. – На ярмарку тщеславия!

– А может быть еще по коктейлю? – предложил я, чувствуя, что снова стремительно пьянею и море мне теперь, уж точно, по колено.

– Нет, – холодно ответила она, – это уже будет перебор. – Впрочем, и там, – она кивнула в сторону танцзала, – мы «лишние на этом празднике жизни».

Она в очередной раз процитировала фразу из книги Ильфа и Петрова «12 стульев». И я с некоторым недоумением подумал: «Неужели это ее настольная книга?»

– Если вам не трудно, – как-то уже беспомощно попросила она, – проводите меня домой. Здесь недалеко…

Получив в гардеробе у сонной, широко зевающей пожилой полной женщины предпенсионного возраста вещи, я положил свою куртку на ближайшее кресло, стоящее в холле. После чего, подойдя к Нине, стоящей у зеркала, помог надеть ее легкую норковую шубу. Окрас и превосходное качество меха говорили о том, что она сработана не из клеточной (разведенной в неволе, а потому не очень хорошей от малоподвижного образа жизни пушнины), а из дикой норки.

«Очень дорогая вещица», – профессионально оценил я. И вдруг представил низенькое зимовье с периной снега на его крыше из дранья. И как монотонно и заунывно «поет» в трещине крыши, у основания доски, с краю, покачивая щепку, низовой ветерок, когда ты в сумерках возвращаешься домой после целого дня ходьбы по тайге. И к паняге у тебя может быть приторочена только одна норка или соболь да десяток белок в придачу… А утром вновь – слепящие, искристые снега. Тропинка путика. Или следы широких лыж, к счастью, пока еще на неглубоком снегу, позволяющем охотиться с собаками, без которых в тайге – крах. И умные глаза лайки. И ее нетерпение перед охотой. И ее трудолюбие и бесконечная верность тебе при любых обстоятельствах… «Это ж сколько надо было охотнику, а вернее, охотникам, накрутить по тайге километров, чтоб потом хватило шкурок на такую шубейку?..» Я еще явственнее представил, как усталый после дня нелегких трудов промысловик при свете керосиновой лампы заскорузлыми, обветренными руками, сидя на жердяных нарах, снимает с тушек шкурки, надевая, какие нужно, на правилки… И проваливается потом в глубокий сон… Сколько раз это делал я сам. И, может быть, добытая мной, где-нибудь в Хабаровском крае или Приморье норка тоже есть в этой изысканной вещице…»

Чувствуя внутреннее раздражение, я достаточно бесцеремонно развернул Нину к себе, вознамерившись поцеловать, а точнее, влепить ей поцелуй, но она молча, строго, даже неприязненно глядя мне в глаза, слегка отстранила голову, и я неловко уткнулся носом в широкий воротник шубы, пахнувшей дорогими духами.